Читаем Арарат полностью

— Точно так. Но я по вашему приказу девушкой этой совсем не интересовался. И вот начал я уговаривать Мазнина: Алеша, мол, на что это похоже, нехорошо ты поступил. Вижу — нет, он поет под фашистов: от Красной Армии скоро рожки да ножки останутся, бери с меня пример, оставайся и ты, мол, в селе, будем себе жить-поживать; у жены хорошая подружка есть, с нею тебя и окрутим…

— Так. Дальше?

— А я ему в ответ: «Алеша, да ведь у меня жена есть, ребенок скоро у нас будет… А теперь узнал я, что угнали жену мою в Германию, в плену у фашистов моя жена… И сколько таких, как она, говорю. И на нас — на тебе и на мне — лежит долг святой, вызволить из рабства наших советских женщин. А что же ты, Алеша, мне предлагаешь? Чтобы я жену в фашистской неволе оставил, с другой женщиной связался?!» Да только кому это я говорю? Есть же пословица: «Черного кобеля не отмоешь добела», «Дураку советы ни к чему»… А этот бесстыдник свое твердит: я тебе, мол, добра желаю, погибнешь попусту, голову сдуру под пули подставишь. Я ему говорю: «Не даром я погибну, скажут, что Поленов с честью пал, сражаясь за родину, умер». А он мне в ответ: какая там мол, родина, конец, нет у нас никакой родины! Тут уж я не вытерпел. «И как, говорю, язык у тебя поворачивается, как это родины у нас нет?!» — «Нет, говорит, теперь нужно для себя жить, а это — пустые слова». — «Так ты, говорю, воин ведь, присягу принимал… Как же можно отрекаться от родины, забывать о своей воинской присяге?!»

— Запоздали эти слова, не для него они, — хмуро заметил Асканаз.

— Да, — с горечью покачал головой Поленов, — не убедил я его. «Ах так, — говорю я, — значит, ты не боец Красной Армии, а дезертир! А ты знаешь, как с дезертирами поступают?» А он смеется: «Что это ты мне грозишь? Вспомни, что ты не в армии сейчас, а в немецком селе!» Кровь бросилась мне в голову, обругал я его: «Ах ты, собака, сукин сын, да как ты смеешь наше украинское село немецким объявлять?» А он мне: «Слышь, не грози, а то плохо тебе будет…» — «Нет, говорю, зачем грозить, я тебя без угроз на месте прикончу!» А у меня с собой нож был, артиллерист один подарил. Выхватил я его и с размаху — прямо в шею этому гаду. На месте уложил… Так что, товарищ комиссар, выполнено ваше поручение. Да, забыл сказать, что после этого вошли в хату двое, говорят мне: «Можешь идти к Минаеву. А мы уж тут спрячем концы в воду».

Во время рассказа Поленов морщился от боли, временами поглаживая кожу вокруг раны. Асканаз видел, что он стискивает зубы, стараясь пересилить боль. Наклонившись к нему, Асканаз осторожно закатал наверх рукав его гимнастерки. Заметив длинную ножевую рану с присохшей кровью, он с упреком произнес:

— Почему не сказал, чтобы тебе руку перевязали? Ну хватит, передам тебя санитарам, может, удастся поместить на излечение в какой-нибудь избе.

— Прошу вас, товарищ комиссар, разрешите досказать. Рана у меня, видно, не очень глубокая, острой боли я не чувствую.

Асканаз разрешил ему продолжать, но предупредил, чтобы он не очень распространялся.

После казни Мазнина Поленов вернулся к Минаеву и вместе с ним отправился в условленное место, чтобы встретиться с Остужко. Лейтенант обрадовался, что у него людей прибыло, назначил Поленова и еще одного бойца сторожить, пока Остужко со своей группой закончит подготовку к взрыву.

— Я стоял от своего напарника на пятьдесят шагов, — продолжал Поленов. — И вдруг рядом со мной, как из-под земли, выскочили трое фрицев. Один ударил меня чем-то тяжелым по голове, а двое других скрутили мне руки за спиной и поволокли к своему начальнику. «Эх, Григорий, не повезло тебе, — думаю я, — так и не удалось добраться до батальона!»

— Обо всем подробно потом расскажешь, Поленов, — прервал его Асканаз, — сейчас батальон двинется в путь. Ты объясни, что это за история с громкоговорителем?

— Так я к этому и веду, товарищ комиссар. Начали меня у этого фашистского начальника избивать, требовать, чтобы я сказал, из какой я части, как там очутился. Я им наплел, что в армии не был. А они мне тычут в глаза женино письмо: вот, мол, доказательство, что ты не только в армии был, но и против нас сражался. Тут уж не вытерпел я, говорю: «А раз меня в армию призвали, я туда танцевать пришел или сражаться?» — «А, говорят, так бы и говорил. Ну, хочешь жить?» — «Почему нет, отвечаю, очень даже хочу». — «Тогда, говорят, пойдем сейчас с нами, и ты им в громкоговоритель объясни, чтоб они нам сдались и что мы им ничего не сделаем». Тут я наотрез отказался. Оставили они меня на время в покое, дали мне хлеба, чаю: «На, говорят, поешь, попей, скорее образумишься». Говорю: «Нет у меня аппетита, не могу я ничего есть». А они — ничего, мол, покушай, легче станет. И все долбят свое, что мне по громкоговорителю нашим объявить, а моих отказов и слушать не хотят. Не забыть бы сказать, товарищ комиссар, у них, видно, еще такие мерзавцы, как Мазнин, имеются, сведения о наших передают. А то как бы они могли пронюхать, где находится батальон?

— Ну, конечно, есть и такие, говорят же: «В семье не без урода», — ответил Асканаз.