Читаем Арахна полностью

Утром я выпил чашку горячего кофе и решил на следующий же день уехать. Я не мог больше оставаться в этой адской стране. Я написал дрожащей рукой письмо Мануэле, умоляя ее простить меня, объясняя ей, что я болен духовно, может быть, на грани безумия. Правда, я приписал свое ужасное состояние солнечному удару… словом, я старался, как только мог. Несколькими минутами после того, как я послал ей письмо, силуэт Мануэлы показался на портьере двери. Я повернулся к стене, умоляя ее уйти. Но она ничего не сказала, а была только охвачена волнением со всей страстностью, на какую была способна ее натура. Мое письмо и приводимые доводы были только предлогом для того, чтобы порвать — крикнула она мне между проклятиями и призыванием святых, в которых имена Мадонны и ада чередовались самым странным образом.

Я заткнул уши. Я умолял ее уйти, жаловался… Потом, как мне кажется, я потерял сознание.

Когда буря утихла, я попросил слугу дать мне хины. Приняв большую дозу, я заснул и к полудню почувствовал себя лучше. Мое решение уехать на следующий же день окрепло еще больше.

Встав, я съел свое рагу из риса и выпил стакан рому. Потом уложил чемоданы. Мануэла не подавала признаков жизни. Но она внушала мне теперь такой ужас, что я вынул револьвер, положил его под рукой. У меня росло желание выстрелить в нее, не задумываясь, если бы она появилась. В эту минуту я не думал о последствиях. Бестия будет убита, яд исчезнет. Вот как я рассуждал тогда, если это вообще можно назвать рассуждением…

Наступила ночь, душная в ожидании близкой грозы. Небо стало совсем черным. Хоть бы дуновение ветерка! Я задыхался. При свете карманного фонаря я съел свой ужин. В углу комнаты стояли чемоданы, уже совершенно готовые к отъезду. Я с трудом переводил дыхание, какая-то странная тревога сжимала мне горло. Ведь я покидал Мануэлу, как подлец, тем более, что я еще продолжал любить ее. Но, оставляя ее дом, мне казалось, что она была олицетворением всего зла в мире. Что она должна думать обо мне? Смогу ли я увидеть ее снова?

Я сгорал от желания, но чувствовал, что могу сойти с ума, если увижу ее еще раз. Ее глаза, эти глаза, столько времени очаровывавшие меня волшебной силой любви, эти темные нежные глаза больше не принадлежали ей, они были теперь другой вдовы, «черной вдовы» оттуда, с горы… Безумие, галлюцинация, хорошо, называй это как хочешь… Предопределение для меня? Возможно. Можешь смеяться.

— Но я совсем и не думаю смеяться, — возразил я. — Уверяю тебя, что слушаю с живейшим вниманием. Только прошу тебя, не пей больше. Ведь ты будешь совершенно пьян.

— Пьян? — расхохотался Марсель, — пьян? Вот что ты думаешь! Сколько раз я пробовал напиться допьяна… с того времени… но это невозможно. Я застрахован, старина, застрахован для того, чтобы погибнуть.

И он залпом осушил такую порцию, которая свалила бы с ног любого гренадера.

— Итак, продолжаю. В гациенде было совершенно тихо. Вдалеке ворчала гроза, но я чувствовал, что она не разразится над городом. А это самое худшее, знаешь.

Я, почти не раздеваясь, растянулся на кушетке, подняв штору, чтобы в комнату через железные перекладины окна входило хоте немного воздуха. Я смотрел на облака, проплывавшие по темному небу.

Протянув с кровати руку, я дотянулся до перекладин окна и почувствовал, как на мои пальцы упало несколько тяжелых теплых капель, похожих на кровь. Потом я забылся беспокойным сном, полным кошмаров, от которых я просыпался каждое мгновение. Только под утро я заснул более глубоким сном, измученный тревогой и духотой…

Когда я проснулся сразу, гроза прошла, поднимающееся солнце блестело уже за горами и в его свете я увидел… увидел ужасное, от чего окаменел, как труп. Я даже задержал дыхание и не смел шевельнуть ресницей… Там, там, на подоконнике окна, на самом краю его, так близко, что я легко мог до него дотронуться, готовый прыгнуть, сидел громадный паук, «черная вдова», согнувшись на своих лохматых лапах и безжалостно устремив на меня свои глаза, свои человеческие глаза, глаза Мануэлы.

Я почти потерял сознание. Мне казалось, что внезапно снова настала ночь, и я чувствовал, что мое сердце перестало биться. Парализованный страхом, я превратился в стеклянную статую.

Прошло несколько бесконечных мгновений, в течение которых я лежал с закрытыми глазами, ожидая, что случится неизбежное. Наконец, задерживая дыхание, в агонии ужаса я приоткрыл ресницы. Я видел ее, как через вазу, наполненную водой, она стала увеличиваться, растопырив свои мохнатые лапы, раскрыла свои громадные глаза, устремленные на меня, подняла бархатное брюхо, трепетавшее от злобы, обнажила смертельные клещи своей сильной челюсти…

Она медленно присела, потом медленно направилась ко мне, до самого края подоконника. Я смотрел на нее, не отрываясь, обливаясь потом, дрожа не столько от страха смерти, а от ужаса при мысли о прикосновении этого омерзительного существа.