Читаем Арабский кошмар полностью

Наконец медведи сказали мне, что я уже вырос из их опеки и что, если хочу узнать ответы, то должен пойти и расспросить черного медведя, который обитает близ некоего пруда, на самом краю дикой местности.

Придя туда, я увидел не медведя, а только человека, ловившего рыбу в глубоком пруду.

„Ты пришел задать мне вопросы“.

„Я пришел расспросить медведя“.

„Это я и есть. На самом-то деле я джинн. Медведям я кажусь медведем, а людям – человеком“.

„Значит, я – человек?“

„Конечно. Это все, что ты хотел узнать?“

„Кто мои родители?“

„Неужели это важно? В младенчестве человек – всегда животное, как бы его ни воспитывали. Так или иначе, ответ – в тебе самом. Когда ты родился, у тебя, безусловно, была мать. Был, возможно, и отец. Ты просто-напросто подавил в себе память о них“.

„Какая же это память, если я ничего не могу вспомнить?“

„Если память не идет к тебе, я отведу тебя к ней“.

С этими словами джинн поднял меня в вихре и, опустив неподалеку от освещенного солнцем приземистого храма с колоннадой, показал на него.

„Это Театр Памяти. Но здание это предназначено не для разыгрывания спектаклей, а для развития и демонстрации умственных способностей. Это идеальное место для продолжения твоих генеалогических изысканий. Должен, однако, предупредить тебя о двух вещах. Во-первых, что бы ты ни делал, не позволяй женщине у входа себя соблазнить. Во-вторых, в Театре ты можешь есть, но ни в коем случае не пей“.

Потом джинн меня покинул. Он не предупредил меня о том, что дама у входа будет обнаженной, и она так мило мне улыбнулась, что, прежде чем войти в Театр, я вошел в нее.

Наконец я вошел в Театр Памяти. Там на концентрически расположенных деревянных ярусах вырезаны были иероглифами архетипы всех планет, животных, кораблей, орудий, камней, телодвижений, риторических тропов и традиционных тем, систематизированные и пересистематизированные. В волнении осмотрел я зал. Затем я вошел в другую дверь и оказался в Зале Невольных Воспоминаний. Ах, что за ужасы! Что за чудовищные образы были исторгнуты там из меня – Косолапый Великан-Людоед, Человек-Крыса, Гриф, Сфинкс и Рогатый Пророк. Именно там, однако, услышал я правду о своем происхождении, ибо различил в шуме голосов своих предков голос отца: „Слушай внимательно, сын мой, ибо история, которую я намерен тебе рассказать, будет длинной и запутанной…“

Я подошел к стоявшему в центре зала столу, уставленному яствами и напитками, и, слушая, стал есть и пить. Голос продолжал шелестеть у меня в голове:

– Право же, я растерян и не знаю, с чего начать. Быть может, начать с середины? Да, похоже, так будет лучше. Так слушай же внимательно… Ночь была темная и ненастная, и я уже почти оставил всякую надежду, как вдруг увидел далекий огонек. С трудом поднявшись по открытому склону горы, я обнаружил пещеру и двоих смуглых волосатых людей, сидевших там на корточках у костра. Я спросил, можно ли мне укрыться от непогоды вместе с ними. Они разрешили и даже, как обязывали бытовавшие у них законы гостеприимства, предложили мне еды. Пока мы ели, я внутренне трепетал, опасаясь, как бы и им не оказалась известна история о моем детстве, проведенном среди леопардов. Потом один из них рыгнул и, повернувшись ко мне, сказал: „Расскажи…“.

Помощник, который, как вы помните, читал на острове эту повесть покойного капитана команде, в том числе и мне, перевернул страницу и злобно на нее уставился. Потом он перевернул еще одну и еще – и так до тех пор, пока молча не пролистал почти весь журнал. Мы в ожидании стояли вокруг. Затем он принялся клясться. „Нет, клянусь Печатью Соломоновой и Семерыми Спящими в Пещере, эта история тянется без конца! Предлагаю большую часть пропустить и перейти к окончанию“».

Тут волчий выкормыш прервал джинново чтение: «История не может в буквальном смысле тянуться без конца, ибо все, созданное Богом, имеет предел».

«Правильно, однако человек придумал бесконечность», – ответил джинн и с нетерпением вернулся к истории.

Мы принялись протестовать, но помощник капитана настоял на своем и возобновил чтение с последней страницы.

«Когда я вышел, женщина закрыла за мной дверь. Сначала я ее не узнал, а потом в изумлении воззрился на нее. Она постарела, живот отвис, а на лице были глубокие морщины.

„Да, я та самая женщина. Память разыгрывает порой забавные шутки. Ты пробыл в Театре четырнадцать лет. Пока ты был там, ты ел и пил?“

Я кивнул. Она рассмеялась и смеялась до тех пор, пока смех не начал причинять ей боль. Я ждал, когда она закончит.

„Ты жевал печенье памяти и отхлебывал из фляги с напитком, дающим забвение, – прохрипела она, – проще говоря, ты вспоминал прошлое и забывал о времени“.

В ужасе смотрел я на нее, но она продолжала:

„О, и пока ты находился там, я зачала и родила ребенка“.

„Что же с ним стало?“

„О, я оставила его на опушке леса. У меня там были кое-какие дела“.

Поодаль стоял джинн, который медведям казался медведем, а людям – человеком.

„Давно не виделись. Надеюсь, ты не был настолько безрассуден, чтобы пренебречь моими предупреждениями?“