Глава XII. Облако ужаса (Четверг, метро «Отрадное» )

В трубке слышен слабый металлический треск и невнятное жужжание – очевидно, помехи на линии. Какое же счастье, что связь еще работает!

– Алло, – слабо доносится сквозь треск, и голос Олега с грохотом взрывается в моей голове – как трехтонный грузовик, доверху набитый динамитом.

Я не верю своим ушам. Просто не верю. Господи, наконец-то!

– Олег, – визжу я так, что с потолка пустующей станции сыплется пыль. – Олеженька, родной! Это я, Света! СЛЫШИШЬ МЕНЯ? СВЕТА!

Молчание. Снова треск. Холодея, дрожат пальцы. Что-то не так?

– Светик! – прорывается его крик, ломая помехи и скрежет. – Где ты?

Я начинаю рыдать. Олег всегда смеялся над женским характером: «Что у вас за натура! Плохо вам – плачете. Хорошо – тоже плачете. Где логика?» Черт возьми, он прав. Но остановиться не могу. Слезы льются, как из шланга. Меня точно пора отдавать играть в дешевый сериал. Банально до ужаса.

– Света, да прекрати ж ты реветь! – неистово орет Олег в трубку. – Я с ног сбился, с ума уже схожу. Кладбище облазил, объехал подруг, звонил маме. Ты что там по графику позже всех воскресла? Куда тебя занесло, любимая?

– У Иры ночевала! – ору я в ответ. – Олег! У меня жуткие проблемы!

На этом моменте он запинается и немного сбавляет тон.

– Конечно, – тихо произносит мой муж. – Ведь ты вообще-то умерла.

– Да нет! – продолжаю верещать я благим матом. – Еще хуже…

– Хуже?! – В голосе Олега сквозит неподдельное удивление.

Я захлебываюсь словами – они рвутся из меня потоком, не давая ему опомниться. Путая окончания фраз, я быстро (карточка-то не вечная) рассказываю о своем приключении после воскрешения из мертвых на Ваганьковском кладбище. Как выбиралась из могилы в подвенечном платье. Как безуспешно пыталась попасть в квартиру. Как провела ночь у Иры.

И все, что случилось потом…

Он молчит, дышит в трубку – часто-часто. Я всем сердцем чувствую: его волнение, искреннюю радость, полный восторг от моего чудесного спасения. Напряжение исчезает, обмякнув, словно тряпичная кукла, я, по выражению Олега, иду «по второму кругу» – снова плачу. Да чего уж там – в голос реву.

В критической ситуации Олег соображает быстрее меня.

– Света, ради бога, никуда не уходи. – В голосе появляются железные нотки. – Стой на месте, у телефона-автомата. Не поднимайся на поверхность – они могут тебя искать. Мне до «Отрадного» – 10 минут. Я сейчас прибегу.

Я всхлипываю и киваю в ответ так, будто он может видеть мой кивок. Карточка закончилась: звук противного жужжания исчезает, ухо заливает мертвое и ледяное молчание. Выпустив из руки трубку, я сползаю по стене подобно подстреленной партизанке из фильма, трубка болтается рядом, раскачиваясь на проводе взад-вперед. Сижу на полу, уткнув лицо в ладони, только сейчас понимаю, как страшно я устала. Когда хоронят, говорят – «Покойся с миром». Веселенький получился мир. С тех пор, как воскресла, мечусь, напоминая загнанную в угол крысу. С ресницы падает прозрачная капля. Лицо наверняка распухло от слез, а уж нос-то – в первую очередь. Надо себя в порядок привести. Полжизни за карманное зеркальце.

Я толкаю дверь с надписью «Выхода нет». Выхожу в узкий коридорчик, где зияют разбитыми стеклами киоски с ДВД и кассетами. Поднимаю осколок стекла, гляжусь в него. Красотка… хорошо, что у Иры отказалась от флакончика с тушью, накрасила только губы. Сейчас бы ручьем вся тушь потекла. Снаружи звучит тонкий и поющий звон. Страшно, но любопытство пересиливает: пригнувшись, на корточках, выглядываю в туннель, ведущий на улицу. У выхода, на глазах флегматичных ангелов, рубятся два упившихся одеколоном польских гусара: один материт другого, что тот его съел во время осады дружиной Минина Московского Кремля [33] . Зеваки делают ставки, а ляхи азартно наскакивают друг на друга, без жалости полосуя клинками. Порезы брызжут кровью, и каждый знает: скоро они заживут…