Читаем Анж Питу полностью

Комната была освещена лишь одной лампой; казалось, король велел не зажигать больше света, чтобы по его лицу, скорее раздраженному, нежели озабоченному, нельзя было прочесть теснившиеся у него в голове мысли.

– Сударь, – начал он, устремив на Жильбера такой ясный и проницательный взгляд, какого тот от него не ожидал, – верно ли, что вы – автор «Записок», которые так меня поразили?

– Да, государь.

– Сколько вам лет?

– Тридцать два, ваше величество, однако занятия и несчастья удваивают возраст. Вы можете обращаться со мною, как со стариком.

– Почему же вы так долго мне не представлялись?

– Потому, ваше величество, что у меня не было нужды повторить вам лично, что я написал вам гораздо более открыто и свободно.

Людовик XVI задумался.

– Других причин у вас не было? – подозрительно спросил он.

– Не было, государь.

– Однако, если не ошибаюсь, у вас была возможность заключить по некоторым признакам, что я – ваш доброжелатель.

– Ваше величество, по-видимому, изволит говорить о своеобразной аудиенции, которую я имел дерзость просить у короля, когда пять лет назад, после выхода моего первого «Мемуара», попросил его поставить однажды вечером, ровно в восемь, лампу на окно и сообщить таким образом, что его величество прочел мою работу.

– Ну-ну, – с одобрением в голосе подбодрил король.

– И в назначенный день и час лампа действительно появилась там, куда я просил вас ее поставить.

– А дальше?

– А дальше я увидел, как она трижды поднялась и опустилась.

– Ну, а потом?

– А потом я прочел в «Газетт» следующие слова:

«Тот, кого трижды позвал свет, может явиться к тому, кто трижды поднял этот свет, и будет вознагражден».

– Да, именно так там и было сказано, – согласился король.

– А вот и само это объявление, – продолжал Жильбер, извлекая из кармана газету, в которой пять лет назад было помещено упомянутое им объявление.

– Превосходно, – проговорил король, – я жду вас уже давно. Вы появились, когда я уже отчаялся вас дождаться. Добро пожаловать, тем более что по примеру добрых солдат вы явились в самый разгар борьбы.

Внимательно вглядевшись в Жильбера, король добавил:

– А известно ли вам, сударь, что короли не очень-то привыкли к тому, что человек, которому велено прийти за вознаграждением, не приходит?

Жильбер улыбнулся.

– Так почему же вы все-таки не пришли? – осведомился Людовик XVI.

– Потому что не заслуживал никакого вознаграждения, государь.

– Как это – не заслуживали?

– Я рожден французом, люблю свою страну, дорожу ее процветанием и не отделяю себя от тридцати миллионов моих сограждан, поэтому, работая для них, работал и для себя. А за эгоизм вознаграждать не принято, государь.

– Вы говорите парадоксами, сударь. У вас должна была быть другая причина.

Жильбер промолчал.

– Говорите, сударь, я так хочу.

– Похоже, государь, вы угадали верно.

– Не правда ли? – с беспокойством воскликнул король. – Вы нашли положение страны тяжелым и решили выждать.

– Чтобы дождаться еще более тяжкой минуты. Да, ваше величество, вы угадали верно.

– Люблю откровенность, – заметил король, не в силах скрыть тревогу, так как был по натуре человеком робким и легко краснел.

– Выходит, – продолжал он, – вы предсказали королю гибель и побоялись оказаться слишком близко от развалин.

– Нет, государь, напротив: я поспешил навстречу опасности, когда гибель стала неминуемой.

– Ну, разумеется: вы едете от Неккера и говорите в точности, как он. Опасность! Опасность! Да, на меня надвигается опасность. А где Неккер?

– Неподалеку, полагаю, и готов выполнять приказы вашего величества.

– Тем лучше, он мне понадобится, – со вздохом промолвил король. – В политике упрямиться не приходится. Человек считает, что делает хорошо, а получается плохо; иной раз он даже делает хорошо, а капризы случая все сводят на нет, его планы – лучше некуда, а выясняется, что он ошибался.

Король снова вздохнул, и Жильбер поспешил на помощь.

– Ваши рассуждения превосходны, государь, – проговорил он, – но сейчас нужно прежде всего видеть будущее яснее, чем это получалось до сих пор.

Король поднял голову: брови на его бесстрастном лице немного нахмурились.

– Простите меня, ваше величество, – сказал Жильбер, – я врач. Когда болезнь серьезна, я бываю краток.

– Стало быть, сегодняшнему бунту вы придаете большое значение?

– Это не бунт, ваше величество, это революция.

– И вы хотите, чтобы я вступил в переговоры с мятежниками, убийцами? Ведь они силой взяли Бастилию, а это – мятеж, они лишили жизни господина Делоне, господина де Лома и господина де Флесселя, а это – убийство.

– Вам следует отделять одних от других, государь. Те, кто взял Бастилию, – герои, но те, кто убил де Флесселя, де Лома и Делоне – злодеи.

Кровь прилила к лицу короля, но он тут же побледнел, губы его побелели, а на лбу выступили капельки пота.

– Вы правы, сударь. Вы и вправду врач, вернее хирург, поскольку режете по живому. Но вернемся к вам. Вас ведь зовут доктор Жильбер – так по крайней мере подписан ваш «Мемуар».

– Я, право, очень рад, что у вашего величества столь хорошая память, хотя, говоря по правде, гордиться мне особенно нечем.

– Что вы хотите этим сказать?