– Сомневаюсь в тебе? – пренебрежительно улыбнулся Гоншон, пожимая руку здоровяка фермера с силой, которую трудно было заподозрить в этом изможденном, почти бесплотном теле. – А с чего мне сомневаться в тебе? Да стоит мне захотеть, и по одному моему слову, по одному знаку от тебя останется мокрое место, даже если ты укроешься в этих башнях, которые завтра перестанут существовать, под охраной солдат, которые завтра присоединятся к нам или будут убиты. Ступай и рассчитывай на Гоншона, как я рассчитываю на тебя.

– Не знаю, как выглядит Мирабо дворянства, но наш мне показался отвратительным, – сообщил Питу папаше Бийо.

XVI. Бастилия и ее комендант

Мы не описываем Бастилию, в этом нет нужды.

Она навеки запечатлена в памяти и стариков, и детей.

Ограничимся тем, что напомним: ежели смотреть с бульвара, она была обращена к площади Бастилии двумя спаренными башнями, а боковые стены шли параллельно берегам нынешнего канала.

Вход в Бастилию преграждали, во-первых, кордегардия, потом две линии караулов, а кроме того, два подъемных моста.

Преодолев многочисленные преграды, вы попадали на Комендантский плац, где стоял дом коменданта.

Оттуда галерея вела ко рвам Бастилии.

Здесь был второй вход: кордегардия, подъемный мост через ров, опускная железная решетка.

У первого входа Бийо хотели задержать, но он предъявил пропуск от де Флесселя, и его пропустили.

И тут Бийо обнаружил, что Питу идет за ним. Сам по себе Питу был безынициативен, но, следуя за фермером, он спустился бы в ад или забрался на луну.

– Останься, – велел ему Бийо. – Если я не выйду, надо, чтобы кто-то напомнил народу, что я туда вошел.

– Правильно, – согласился Питу. – А через сколько времени надо напомнить об этом?

– Через час.

– А шкатулка?

– Верно! Ну, так вот, если я не выйду, если Гоншон не возьмет Бастилию или если ее возьмет, но меня там не обнаружат, надо сказать доктору Жильберу – его-то, может, найдут, – что из Парижа были присланы люди и они отняли у меня шкатулку, которую он мне доверил пять лет назад, что я тотчас же отправился в Париж, чтоб сообщить ему об этом. Тут я узнал, что его заключили в Бастилию, и решил взять ее, но при взятии лишился жизни, которая всецело принадлежала ему.

– Все это прекрасно, папаша Бийо, – ответил Питу, – только страшно длинно, я боюсь что-нибудь забыть.

– Из того, что я сказал?

– Ну да.

– Сейчас повторю.

– Лучше написать, – произнес кто-то рядом с Бийо.

– Я не умею писать, – ответил он.

– Я умею. Я – письмоводитель суда.

– Вы – письмоводитель суда? – переспросил Бийо.

– Станислас Майар[123], письмоводитель в Шатле[124].

И он извлек из кармана роговую чернильницу, в которой были бумага, перо и чернила, то есть все, что нужно для письма.

Это был человек лет сорока пяти, длинный, тощий, хмурый, одетый во все черное, как и положено при его профессии.

– Он чертовски смахивает на факельщика на похоронах, – пробормотал Питу.

– Так вы говорите, – бесстрастно осведомился письмоводитель, – что люди, прибывшие из Парижа, похитили у вас шкатулку, доверенную вам доктором Жильбером?

– Да.

– Но ведь это преступление.

– Эти люди были из парижской полиции.

– Ах, эта гнусная грабительница! – пробормотал Майар, после чего передал бумагу Питу. – Возьмите, молодой человек. Если его убьют, – он показал на Бийо, – и если тебя убьют, будем надеяться, что я останусь жив.

– И что же вы сделаете, если останетесь в живых? – поинтересовался Питу.

– То, что должен сделать ты.

– Спасибо, – сказал Бийо и протянул судебному приставу руку.

Тот с неожиданной силой сжал ее.

– Значит, я могу рассчитывать на вас? – спросил Бийо.

– Как на Марата и Гоншона.

– Вот уж уверен, эту троицу не пустят в рай, – пробурчал Питу и обратился к фермеру: – Папаша Бийо, обещайте, что будете благоразумны.

– Питу, – отвечал фермер с красноречием, поразительным в устах невежественного крестьянина, – запомни одну истину: во Франции самое большое благоразумие – это смелость.

Он прошел через первую линию караулов, а Питу вернулся на площадь.

Перед подъемным мостом Бийо снова пришлось вести переговоры.

Он предъявил пропуск, мост опустился, решетка поднялась.

За решеткой находился комендант.

Внутренний двор, в котором комендант ожидал Бийо, служил для прогулок узников. Его стерегли восемь башен, восемь великанов. В этот двор не выходило ни одно окно. Никогда луч солнца не падал на камни этого двора, влажные и чуть ли не покрытые тиной, подобно дну глубокого колодца.

Две статуи скованных пленников держали часы, которые отсчитывали время, медлительно и размеренно роняя в глубину двора минуты, точно так же, как сквозь своды каземата, просачиваясь, падают на каменный пол, долбя его, капли воды.

Оказавшись на дне этого колодца, в этой каменной бездне, узник некоторое время созерцал неумолимую наготу стен и очень скоро просил отвести его обратно в камеру.

За решеткой во дворе, как мы уже сказали, стоял г-н Делоне.