И пока он в угрюмом молчании размышлял, Бийо с восхищением смотрел на его перламутрово-белое лицо, горящие глаза и изысканный, иронический рот, орлиный нос, волевой подбородок, свидетельствующие и о благородстве души, и о благородстве крови.

– Так ты говоришь, твой отец в Бастилии? – прервал молчание Бийо.

– Да.

– За что?

– За то, что отец – друг Лафайета и Вашингтона, за то, что он шпагой сражался за свободу Америки, а пером за свободу Франции, за то, что в обеих частях света известна его ненависть к тирании, за то, что он проклинал Бастилию, где страдают другие… За это его схватили.

– Когда?

– Шесть дней назад.

– И где его арестовали?

– В Гавре, куда он приплыл.

– А как ты об этом узнал?

– Я получил от него письмо.

– Из Гавра?

– Да.

– Значит, оно отправлено из Гавра, где его арестовали?

– Нет, из Лильбонна.

– Слушай, мальчик, не надо на меня дуться, лучше подробно расскажи все, что тебе известно. Клянусь тебе, либо я буду убит на площади Бастилии, либо ты снова увидишь отца.

Себастьен взглянул на фермера и, видя, что тот говорит от всего сердца, смягчился.

– В Лильбонне, – сообщил он, – отцу удалось написать карандашом на книге несколько строчек:

В Париже в коллеже Людовика Великого у меня сын. Во имя человеколюбия прошу того, кто найдет эту книгу, доставить ее моему сыну. Его зовут Себастьен Жильбер».

– И что было дальше? – спросил взволнованный Бийо.

– В книгу он вложил золотой, обвязал ее шпагатом и выбросил в окно.

– И дальше?

– Ее нашел лильбоннский священник. Среди прихожан он выбрал храброго молодого человека и сказал ему: «Оставь двенадцать ливров своей семье, у которой нет хлеба, а двенадцать возьми на дорогу и отвези эту книгу в Париж несчастному ребенку, у которого отняли отца за то, что тот чрезмерно сильно любит народ».

Вчера в полдень этот молодой человек пришел ко мне и передал отцовскую книгу. Так я узнал, что отец арестован.

– Ну что ж, это немножко примиряет меня с попами, – бросил Бийо. – Жаль, они не все такие. А где этот отважный молодой человек?

– Вчера вечером он отправился обратно. Он надеется привезти семье еще пять ливров из тех двенадцати, что он получил на дорогу.

– Прекрасно! Прекрасно! – бормотал Бийо, прослезившись от радости. – О народ, сколько в нем доброты! Помни об этом, Жильбер.

– Теперь вы все знаете.

– Да.

– Вы пообещали мне, что, если я вам все расскажу, вы вернете мне отца. Я рассказал, теперь вспомните про свое обещание.

– Я сказал, что либо освобожу его, либо погибну. Покажи-ка мне эту книгу, – попросил Бийо.

– Вот она, – сказал мальчик и достал из кармана томик «Общественного договора» Руссо.

– А где тут написал твой отец?

– Вот, – показал Себастьен надпись, сделанную отцом.

Фермер приложился губами к строчкам, написанным рукой доктора Жильбера.

– Можешь быть спокоен, – обратился он к мальчику, – я пойду к твоему отцу в Бастилию.

– Несчастный! – воскликнул принципал, хватая Бийо за руки. – Да как же вы пройдете к государственному преступнику?

– Тысяча чертей! Да взяв Бастилию!

Французские гвардейцы расхохотались. Через несколько секунд смеялась уже вся толпа.

– Ну-ка, ответьте, – крикнул Бийо, обводя хохочущих гневным взглядом, – что такое Бастилия?

– Камни, – ответил один солдат.

– Железо, – сказал второй.

– И огонь, – добавил третий. – Прошу заметить, драгоценный мой, на нем можно обжечься.

– Еще как можно, – прошел ропот по толпе.

– Эх вы, парижане! – вскричал Бийо. – У вас есть кирки, а вы боитесь камней. У вас есть свинец, а вы боитесь железа, у вас есть порох, а вы боитесь огня. Выходит, парижане малодушны, трусливы, парижане – рабы! Найдется ли тут хоть один мужественный человек, который пойдет со мной и Питу отнимать у короля Бастилию? Меня зовут Бийо, я – фермер из Иль-де-Франса. Вперед!

Речь Бийо была возвышенна и отважна.

Воспламененная ею толпа заклубилась вокруг фермера, крича:

– На Бастилию! На Бастилию!

Себастьен попытался схватить Бийо за руку, но тот легонько оттолкнул мальчика.

– Себастьен, – спросил он, – какое последнее слово в письме твоего отца?

– Трудись! – ответил Себастьен.

– То есть трудись здесь, а мы потрудимся там. Только наш труд – разрушать и убивать.

Мальчик не промолвил ни слова; даже не пожав руку Анжу Питу, который поцеловал его, он спрятал лицо в ладони, и вдруг у него начались такие страшные конвульсии, что его пришлось унести в лазарет коллежа.

– На Бастилию! – кричал Бийо.

– На Бастилию! – кричал Питу.

– На Бастилию! – вторила им толпа.

И они пошли к Бастилии.

XIII. Король так добр, королева так добра