Читаем Анж Питу полностью

– Нет, но такие люди, по всей видимости, существуют, хоть я с ними и не знаком: я же не всех знаю.

– Еще бы, черт побери!

Питу осенил себя крестным знамением.

– Что это ты делаешь, вольнодумец?

– Крещусь, господин аббат, ведь вы чертыхаетесь.

– Вот как, господин негодяй, так вы явились сюда, чтобы подвергнуть меня публичной критике?

– Подвергнуть критике? – переспросил Питу.

– Ты что, меня не понял?

– Отчего же, господин аббат, понял. Благодаря вам я разбираюсь в этимологии: критика, от латинского critica, от греческого xpitixn, от глагола xpiyw, что значит – сужу, выношу приговор.

Аббат застыл на месте от изумления.

– Critae – так по-гречески назывались судьи у древних евреев, а на латыни они именовались judices. Таковые сведения находим мы в «Саду греческих корней», составленном Лансело[207]. Отсюда criticus – ценитель и судья художественных произведений, а также crisis и criterium. Вот оно как.

– Ах ты, плут! – все более изумляясь, подхватил аббат. – Сдается мне, что ты еще кое-чему выучился, даже тому, чего прежде не знал.

– Да что вы! – скромно запротестовал Питу.

– Почему же ты никогда не отвечал мне так бойко, покуда жил у меня в доме?

– Потому, господин аббат, что, когда я жил у вас в доме, вы превращали меня в тупицу; потому что от вашего деспотизма у меня отшибало память и разумение, а от свободы они ожили. Да, от свободы, понимаете? – вскинув голову, настойчиво повторил Питу.

– От свободы! Ах ты, прохвост!

– Господин аббат, – проговорил Питу тоном, в котором слышалось предупреждение, не лишенное оттенка угрозы, – господин аббат, не оскорбляйте меня. Contumelia non argumentum, сказал один оратор, – оскорбление не довод.

– Сдается мне, что этот бездельник, – вскричал возмущенный аббат, – воображает, будто я нуждаюсь в том, чтобы он переводил для меня свою латынь!

– Это не моя латынь, господин аббат, это латынь Цицерона, то есть человека, который несомненно нашел бы в вашей речи не меньше варваризмов, чем вы в моей.

– Надеюсь, ты не претендуешь на то, что я вступлю с тобой в диспут? – отрезал аббат Фортье, потрясенный до глубины души.

– А почему бы и не вступить, если дискуссия проливает свет, abstrusum versis silicum[208].

– Однако! – вскричал аббат Фортье. – Однако! Негодяй явно прошел выучку у революционеров.

– Да нет же. Вы сами утверждаете, что революционеры – глупцы и невежды.

– Утверждаю.

– Значит, вы делаете ложное умозаключение, господин аббат, и ваш силлогизм никуда не годится.

– Никуда не годится? Мой силлогизм не годится?

– Разумеется, господин аббат: Питу рассуждает и говорит хорошо, Питу прошел выучку у революционеров, следовательно, революционеры рассуждают и говорят хорошо. Это же очевидно.

– Скотина! Олух! Тупица!

– Не осыпайте меня бранными словами, господин аббат. Objurgatio imbellem animum arguit – гнев свидетельствует о слабости.

Аббат пожал плечами.

– Отвечайте же, – настаивал Питу.

– Ты уверяешь, что революционеры хорошо рассуждают и хорошо говорят. Ну-ка, назови мне хоть одного из этих негодяев, хоть одного, кто умеет читать и писать.

– Я! – без опаски отвечал Питу.

– Читать, пожалуй, но все-таки писать ты не умеешь.

– Писать? – переспросил Питу.

– Да, писать без словаря.

– Умею.

– Хочешь биться об заклад, что не напишешь под мою диктовку и страницы без четырех ошибок?

– А хотите биться об заклад, что не напишете под мою диктовку и полстранички без двух ошибок?

– Ну, знаешь ли!

– Давайте попробуем. Я подыщу вам побольше причастий да возвратных глаголов. Приправлю погуще всякими «что» и «чтобы» и выиграю заклад.

– Было бы у меня на это время… – усмехнулся аббат.

– Вы проиграете.

– Питу, Питу, помнишь пословицу: Pitoueus Angelus asinus est[209].

– Ну, пословицу можно подобрать на кого угодно. Знаете, какую пословицу напели мне по дороге сюда камыши Вюалю?

– Не знаю, но любопытно было бы узнать, господин Мидас[210].

– Fortierus abbas forte fortis.

– Сударь! – возмутился аббат.

– Что в вольном переводе означает: «Аббат Фортье не самый надежный форт».

– К счастью, – возразил аббат, – обвинить – это еще не все; нужно привести доказательства.

– Увы, господин аббат, это не составляет труда. Ну-с, чему вы обучаете своих питомцев?

– Однако…

– Следите за ходом моих рассуждений. Чему вы обучаете ваших питомцев?

– Тому, что сам знаю.

– Хорошо. Запомните: вы сказали тому, что сам знаю.

– Да, именно тому, что сам знаю, – подтвердил аббат, уже не столь уверенно; он предчувствовал, что за время своей отлучки его странный оппонент изучил неведомые приемы борьбы. – Да, так я и сказал, что дальше?

– Ну, положим, вы излагаете ученикам то, что сами знаете; ладно, а что вы знаете?

– Латынь, французский, греческий, историю, географию, арифметику, алгебру, астрономию, ботанику, нумизматику.

– Еще что-нибудь? – спросил Питу.

– Но…

– Вспоминайте, вспоминайте.

– Рисование.

– Продолжайте.

– Архитектуру.

– Продолжайте.

– Механику.

– Это отрасль математики, но не беда, пойдем дальше.

– Вот как! Ну и к чему ты клонишь?

– Да это же ясно как день: вы мне весьма подробно перечислили сейчас все, что вы знаете, а теперь перечислите то, чего вы не знаете.