Читаем Анж Питу полностью

— Отнюдь! Если у них не хватает денег на дорогу, я им охотно добавлю. Ручаюсь, это не пустая трата денег. В добрый час, господа! В добрый час, дамы! — произнес король с пленительной улыбкой.

— Вы, как я посмотрю, одобряете трусость.

— Я просто хочу, чтобы мы поняли друг друга. Вы наконец-то увидели их истинное лицо!

— Они не уезжают! — вскричала королева. — Они дезертируют!

— Какая разница! Лишь бы они убирались подальше.

— И как подумаешь, что все эти подлости они совершают по совету вашей родни!

— Моя родня советует вашим фаворитам уезжать? Вот уж не думал, что моя родня столь мудра. Скажите же, кто именно из членов моей семьи оказывает мне эту услугу, чтобы я мог поблагодарить их?

— Ваша тетка Аделаида, ваш брат д’Артуа.

— Мой брат д’Артуа? Неужели вы полагаете, что сам он стал бы следовать этому совету? Неужели вы полагаете, что он способен уехать?

— Отчего бы и нет? — спросила Мария Антуанетта, стараясь задеть короля.

— Видит Бог! — воскликнул Людовик XVI. — Пусть господин д’Артуа уезжает, я скажу ему то же, что и другим: в добрый час, брат мой д’Артуа, в добрый час!

— Ах! Ведь он вам брат! — воскликнула Мария Антуанетта.

— Что не мешает мне сожалеть о нем: он славный малый, которому не занимать ни ума, ни отваги, я это прекрасно знаю, но ветреник; он играет роль французского принца, словно утонченный аристократ времен Людовика Тринадцатого; это беспечный и опрометчивый юноша, который компрометирует вас, жену Цезаря.

— Цезаря! — прошептала королева с беспощадной иронией.

— Или Клавдия, если он вам милее, — ответил король, — ведь вы знаете, сударыня, что Клавдий был Цезарем, так же как и Нерон.

Королева потупилась. Это беспристрастие историка приводило ее в замешательство.

— Клавдий, — продолжал король, — коль скоро вы предпочитаете имя Клавдия имени Цезаря, этот самый Клавдий, когда однажды вечером вы вернулись слишком поздно, приказал запереть ворота Версаля, дабы проучить вас. Этот урок вы получили из-за графа д’Артуа. Так что если кто и будет сожалеть о графе д’Артуа, то не я. Что касается моей тетки, что ж! Что о ней знают, то знают. Вот еще одна особа, достойная семьи Цезарей!.. Но я молчу, ведь она моя тетка. Поэтому пусть она уезжает, я не буду по ней скучать. Равно как и по графу Прованскому. Вы думаете, мне его будет не хватать? Граф Прованский уезжает? Пусть убирается куда угодно!

— О, он не говорил, что уезжает.

— Жаль! Видите ли, дорогая, на мой вкус, граф Прованский слишком хорошо знает латынь. Мне приходится говорить по-английски, чтобы отомстить ему. Это граф Прованский взвалил на нас заботу о Бомарше, своей личной властью стараясь засадить его в Бисетр, в Фор-л’Евек, не знаю куда еще, и этот господин де Бомарше сумел нам достойно отплатить. Ах, так граф Прованский остается! Жаль, жаль. Знаете, сударыня, рядом с вами я вижу лишь одного порядочного человека — господина де Шарни.

Королева вспыхнула и отвернулась.

— Мы говорили о Бастилии… — продолжал король после недолгого молчания, — и вы оплакивали ее падение.

— Прошу вас хотя бы присесть, государь, — предложила королева, — похоже, вы еще многое хотите мне сказать.

— Нет, благодарю вас; я предпочитаю говорить стоя; ходьба идет на пользу моему здоровью, о котором никто не заботится, ибо аппетит-то у меня хороший, а пищеварение плохое. Знаете, что сейчас говорят? Говорят: король поужинал, король спит. Вы-то видите, как я сплю. Я здесь, я бодрствую, пытаюсь переварить пищу, беседуя с женой о политике. Ах, сударыня! Я искупаю грехи! Искупаю грехи!..

— Какие грехи, скажите на милость?

— Я искупаю грехи века, сделавшего меня козлом отпущения; искупаю госпожу де Помпадур, госпожу Дюбарри, Олений парк; я искупаю арест бедняги Латюда, который тридцать лет томился в тюрьме и обессмертил себя страданиями. Вот еще одна жертва, пробудившая ненависть к Бастилии! Бедняга! Сколько глупостей я натворил, сударыня, позволяя делать глупости другим. Я содействовал гонениям на философов, экономистов, ученых, писателей. Ах, Боже мой! Ведь эти люди ничего не просили, кроме позволения любить меня. Если бы они меня любили, они составили бы гордость и красу моего царствования. Господин Руссо, к примеру, — этот предмет ненависти Сартина и прочих; что ж, я видел его однажды, это произошло в тот день, когда вы пригласили его в Трианон, помните? Правда, платье его было плохо вычищено, а лицо плохо выбрито, но все это не мешало ему быть честным человеком. Надо было мне надеть толстый серый сюртук, шерстяные чулки и сказать господину Руссо: «Пойдемте-ка собирать мхи в лесах Виль-д’Авре!».

— Вот еще! С какой стати? — перебила королева с величайшим презрением.

— Тогда господин Руссо не написал бы «Савойского викария» и «Общественный договор».

— Да, да, я знаю, как вы рассуждаете, — сказала Мария Антуанетта, — вы человек осторожный, вы боитесь своего народа, как пес боится хозяина.