— И вряд ли соберетесь… Себе дороже. Так что идите в гараж, садитесь в свой распрекрасный Leksus и следуйте с комфортом. Мы подождем у выезда. И — малым ходом следом. Идет?

— Ну… Если вы… Я, разумеется, не против.

— Вот и мы не против. Выходит — полный консенсунс.

Серая ледяная каша толстым слоем покрывала мостовую.

Снегопад, как всегда, потряс воображение городских властей настолько, что напрочь парализовал муниципальную волю, а вместе с ней и жизнь мегаполиса.

Машины ползли с черепашьей скоростью, некоторые решались на отчаянный рывок, пытаясь вырваться из общего потока.

Наказание было скорым и практически неизбежным.

На каждом перекрестке и просто посреди улиц замерло множество автомобилей, прильнувших друг к другу, как родные, порой слившихся в своем транспортном экстазе в единое целое.

Изрядно покалеченное.

Вокруг суетились возбужденные владельцы, переругивались меж собой с разной степенью интенсивности, надрываясь, объясняли что-то своим мобильным телефонам.

Кокетливая Toyota-RAF4, перламутрово-розовая — ей бы парить в облаках, а не месить городскую грязь, — вывернулась откуда-то сбоку. И нанесла удар, которого никто не ждал. Неожиданно сильный.

МУРовскую «девятку» — неотличимую от прочих скромных тружениц, неприметно серую, без нарядных полицейских штучек — развернуло по диагонали.

Крыло даже издалека казалось клочком мятой бумаги.

Надо полагать, этим дело не ограничилось.

Хозяйка Toyota, дама совершенно под стать авто — розовая, перламутровая, к тому же в светлых пушистых кудельках, — из машины выходить не спешила, но уже отчаянно названивала кому-то по мобильному телефону.

Сыщики, напротив, высыпали в полном составе, сообразно законам жанра взяли Toyota в плотное кольцо.

Leksus Непомнящего немедленно оттеснили опытные водители, пытавшиеся, пока не скопилась солидная пробка, проскочить место аварии.

Он помахал операм рукой, давая понять, что попытается припарковаться где-нибудь поблизости.

Те поняли — двое по крайней мере согласно кивнули головами.

Но заняты были, понятное дело, блондинкой в кудельках.

Та, похоже, забаррикадировалась в салоне и готовилась к осаде.

Пробраться к бордюру оказалось делом нелегким.

Игорь Всеволодович изрядно потрудился, выруливая буквально миллиметры, чудом избегая столкновений, при этом неуклонно следуя к намеченной цели.

Оказавшись наконец у тротуара, он был измучен, разбит и опустошен фигурным вождением на грани фола настолько, что главное событие последних часов вроде бы отступило на второй план.

Однако ж — только вроде.

Сознание не упускало его из виду ни на мгновение, а подсознание… Впрочем, как любому нормальному человеку, Игорю Всеволодовичу не дано было знать, что творится в его подсознании.

И все же анализируя после странный, необъяснимый по сути свой поступок, он догадался, а вернее, предположил, что в тот самый миг правило бал именно оно, его подсознание.

Оно намекнуло ему, что бордюр невысок, тротуар — узок и, как ни странно, безлюден, а дом, напротив которого остановился Непомнящий, разделен пополам большой открытой аркой.

«Наверняка сквозной», — шепнуло оно же.

Имея в виду и арку, и двор большого «сталинского» дома, занимавшего полквартала.

Дальнейшее было делом техники.

Сознание вроде бы даже не участвовало в происходящем, по крайней мере его голоса не было слышно.

Игорь Всеволодович аккуратно въехал на тротуар, медленно, дабы не привлекать внимания, пересек его и, только миновав арку, вдавил педаль газа до-упора.

Слава Богу, двор был пуст.

К тому же он действительно оказался сквозным.

Другая арка вела на параллельную улицу, отнесенную довольно далеко, к тому же с односторонним движением.

Еще одно маленькое чудо — нынешние городские катаклизмы вроде не коснулись этой мостовой. Или пришедшие в себя городские власти уборку города начали именно с нее. Поток машин был плотным, но двигался довольно быстро.

Москва, 1976 — 1983 гг.

На самом деле все или почти все то, что говорили о Лизе Лавровой, ставшей несколько позже Лизой Лемех и, наконец, превратившейся в Елизавету де Монферей, в московском бомонде, было правдой.

И одновременно не правдой.

Не ложью, сознательно искажающей истину, но и не истиной.

Ибо истину пестрый социум, всерьез считающий себя «светом» и даже «высшим светом», просто не мог постичь.

То ли души не хватало, то ли образования и серых клеток.

Не мог.

Да и Бог с ними, смешными, ряжеными самозванцами.

Главное — разобралась сама.

Это дорогого стоило.

Едва пришло Лизе Лавровой время «выезжать», как сказали бы в позапрошлом веке, она не стала медлить.

Немедленно окунулась с головой в водоворот развлечений и увлечений, именуемых в ту пору — в середине семидесятых годов XX века — светской жизнью. Причем относительно всего прочего, что происходило тогда в стране, эта жизнь действительно в некотором смысле была светской. Потому что положение ее родителей, по определению, гарантировало Лизе прочные позиции в блестящей когорте «тех девушек».