Читаем Анри Бергсон полностью

Общее определение, которое Бергсон после проведенного им пространного анализа дает статической религии (ей посвящена самая большая глава книги) – «защитная реакция природы против того, что может быть угнетающим для индивида и разлагающим для общества в деятельности интеллекта» (с. 221). И второе, дополняющее первое, определение: «Религия есть то, что у существ, наделенных рефлексией, должно восполнить возможный недостаток привязанности к жизни» (с. 226)[588]. Концепция статической религии, таким образом, в основных чертах аналогична учению о статической морали. Обе они возникли, по Бергсону, как силы, противостоящие разрушительным и ослабляющим тенденциям интеллекта, и выполняют главным образом функции защиты социальных установлений и стабильности. Поэтому значение системы запретов, предполагаемых мифотворческой функцией, например табу, – прежде всего защитное, а не священное. По своей сущности и способу действия мифотворческая функция, как и моральная обязанность закрытого общества, реализуют в конечном счете необходимость поддержания жизни, а точнее – жизненного «круговорота», обусловленного всем процессом эволюции человека как рода. Оба эти феномена являются специфическими формами жизни и в основе своей «естественны», в том особом смысле, в каком понимает этот термин Бергсон. Правда, мифотворческую функцию он описывает по-разному: то называет ее формой воображения (с. 177), то связывает с интеллектом, утверждая, что она возникла внутри него (с. 226). Но в любом случае истоки этой способности Бергсон усматривает в той «дымке» инстинкта, обрамляющей интеллект, о которой шла речь еще в «Творческой эволюции». Именно такой глубинный жизненный инстинкт нейтрализует, по мысли Бергсона, опасные проявления интеллекта. Поэтому в теории статической религии он сосредоточивает внимание на роли инстинктивных, бессознательных процессов в формировании религиозных образов, рассматривая человеческое воображение как по преимуществу бессознательное (возможно, это связано и с кантовским представлением о бессознательной «продуктивной способности воображения»).

На бергсоновскую концепцию статической религии, как и на учение о морали, повлияла французская социологическая школа. Но, в отличие от Леви-Брюля, Бергсон при анализе различных исторических форм религии – тотемизма, культа предков, анимизма, политеизма и др., при исследовании особенностей мифологического сознания, благодаря которым возникают иллюзорные, фантастические образы, исходит, как и в этике, из идеи о родстве современного мышления с традиционным. Современное сознание, как и первобытное, порождает образы, защищающие человека от опасностей, с которыми он сталкивается в реальной жизни, а потому элементы статической религии, полагает Бергсон, – необходимая принадлежность общества и будут существовать, как и элементарное моральное обязательство, на всем пути его дальнейшего движения. И с данной точки зрения нет особой разницы между статической религией, скажем, первобытных обществ и современными формами религии. С этой позиции он возражает Леви-Брюлю, отстаивавшему идею о том, что первобытный человек не признавал ничего случайного, считая, что все напасти, с которыми он сталкивается в жизни, суть козни злого духа, а значит, коренятся не в случайности, а в особого рода необходимости. Бергсон же утверждает, что у первобытного человека было представление о случайности, в которой он усматривал (как это часто делает и современный человек) некий «механизм, ведущий себя так, как будто он имел какое-то намерение» (с. 159). А такое намерение связывается в сознании человека с чувством «действенного присутствия», непосредственно влияющего на его судьбу. Именно представление о таком присутствии (а не анимизм, как утверждал Э. Тэйлор, и не безличная «мана», некая сила, разлитая в природе, как полагали другие исследователи) лежит, по Бергсону, в истоках статической религии; оно находило выражение в различных формах религии и поныне сохранилось в сознании современного человека, который нередко воспринимает события, какую-то опасность, потрясение и т. п. в отчасти персонифицированном виде.