Читаем Анри Бергсон полностью

Такой вывод заставлял некоторых исследователей видеть в динамической морали «мораль чувства»[576], подобно тому как статическая мораль представлялась чисто инстинктивной. Однако мысль Бергсона иная, и он поясняет ее так: «Эмоция – это аффективное потрясение души, но одно дело – возбуждение поверхности, другое – возмущение глубин» (с. 44–45), – ведь часто бывает так, что эмоции порождают мысль, а изобретение, будучи по природе интеллектуальным, проистекает из сферы чувств. Поверхностную эмоцию, следствие каких-либо идеи или образа, Бергсон называет инфраинтеллектуальной, а ту эмоцию, которая путем органического развития порождает идеи, – сверхинтеллектуальной. Именно такая эмоция лежит в основе подлинного творчества. Бергсон высказывает здесь неожиданное, на первый взгляд, суждение. Напрасно, говорит он, с пренебрежением отзываются о психологии, отводящей большое место чувственности, напрасно называют ее «женской». Интеллектуальные способности сильны у женщин не меньше, чем у мужчин, но женщины менее эмоциональны, если иметь в виду ту глубинную чувственность, с которой связаны высшие способности духа. Бергсон, правда, смягчает это утверждение (оно, вероятно, возмутило бы современных феминисток), замечая, что есть и немало исключений. Но данный пример помогает лучше понять, как толковал он эту глубинную эмоциональность, которая так важна не только в литературе или искусстве, но и в науке, в философии и представляет собой, по сути, потребность в творчестве (напомним, что именно с такой потребностью соотносил он жизненный порыв). Стремясь к созданию общезначимой этической концепции, которая могла бы предложить некие объективные основания человеческого поведения, Бергсон увидел в мистической интуиции – эмоции, связанной с Богом, – особенное, высшее чувство, содержащее в себе самом гарантию собственной истинности.

В этической концепции Бергсона обретают новое звучание и более отчетливую форму некоторые темы, обсуждавшиеся им в ранних произведениях. Проясняется проблема двух уровней сознания, двух «я», рассмотренная в «Опыте». «Каждый из нас, – пишет Бергсон, – принадлежит себе так же, как и обществу. Если наше сознание, действуя в глубине, раскрывает для каждого из нас, по мере нашего дальнейшего развития, все более оригинальную личность, несоизмеримую с другими и к тому же невыразимую, то на внешнем уровне мы находимся в непрерывном контакте с другими личностями, подобны им, соединены с ними дисциплиной, создающей между ними и нами взаимную зависимость» (с. 11). Таким образом, «естественное» общество оказывается местом обитания «поверхностного “я”», а открытое общество представляет собой область пребывания и деятельности «глубокого “я”». С помощью морали решается теперь проблема единства личности, создавшая в свое время Бергсону немало трудностей из-за отказа от традиционной субстанциалистской трактовки сознания. Теперь в обосновании такого единства главную роль играет мораль: этические ценности, определяющие человеческое поведение, сообщают личности целостность, позволяют ориентировать «поток сознания». По-иному рассматривает Бергсон и возможность подлинного взаимопонимания людей. Поверхностному и безличному общению, характерному для закрытых обществ, он противопоставляет объединение людей в следовании нормам динамической морали.

Вместе с тем, в этико-социальной перспективе отчетливо обрисовались некоторые прежние трудности и заявили о себе новые. Это касается прежде всего проблемы свободы, в трактовке которой Бергсоном можно заметить изменения по сравнению с прежними работами. «Свободное действие, каким его изображают “Непосредственные данные”, не предполагает выходы за пределы самого Я ни в направлении мира, ни в направлении ценности”»[577]. Теперь же свобода вписывается в контекст морали, причем морали религиозной: свободен тот, чье поведение определяют основные этические нормы христианства. Стремясь к их реализации, человек вырывается из круговорота, подчиненного детерминизму, и это изменение его личной позиции создает условия для дальнейшего движения жизненного порыва. Уже не просто самоуглубление, самосозерцание, позволяющее индивиду постичь собственное «я», важно для Бергсона, а следование общезначимым моральным принципам. Но в целом проблема свободы не только остается в «Двух источниках» одной из наиболее сложных и противоречивых, но и дополнительно усложняется. И связано это не в последнюю очередь с тем, что Бергсон стремится объединить свои прежние взгляды с новыми идеями, сложившимися под влиянием христианского мистицизма, а потому часто пытается совместить несовместимое. Две традиции – неоплатоническая, выразившаяся в идее жизненного порыва, и христианская, связанная с представлением о личном Боге – «Боге Авраама, Исаака и Иакова» (Паскаль), – переплетаются в этой концепции, и противоречие между ними остается неразрешенным. Подробнее мы рассмотрим эту проблему немного позже, когда речь пойдет о религиозном учении Бергсона, сейчас же отметим некоторые ее следствия в теории морали.