Читаем Анри Бергсон полностью

Но ведь при построении такого пространства-времени мы, замечает Бергсон, руководствовались вполне определенными, реальными, пространством и временем, и их соотношение было тоже реальным, причем единственно реальным. Вводя же все возможные соотношения, мы рискуем забыть о реальности, заменить ее математическим построением. В обыденном пространстве-времени пространство и время все же остаются различными, они не переплетаются друг с другом в различных пропорциях, как это происходит в теории относительности. Взаимопроникающие пространство и время, их сплав, или амальгама, не являются пространством и временем реального физика, который их воспринимает или переживает. «Реальный физик производит свои измерения в той системе, в которой он находится и которую он делает неподвижной, принимая ее за систему отсчета: время и пространство остаются в ней отличными и непроницаемыми друг для друга. Они пронизывают друг друга только в движущихся системах, где нет реальных физиков, а есть только выдуманные им физики, – выдуманные, правда, на благо науки» (с. 147). Теория относительности, по Бергсону, объявляет равноценными реальное восприятие и мыслительные конструкции. Наука имеет право так поступать, но метафизик, исследующий философское значение теории относительности, обязан неуклонно держаться реальности, поскольку лишь в одном из изучаемых физиком времен действительно есть последовательность, только оно длится. Все остальные – времена, лишенные длительности: «…вещи не могут существовать в них, события не могут следовать, живые существа не могут стариться» (с. 152).

Итак, признавая научное значение теории Эйнштейна и высоко ее оценивая, Бергсон озабочен тем, как бы ее неверная философская трактовка еще больше не отдалила метафизику от реальности. Метафизика и прежде не понимала подлинного смысла времени, теперь же, увлеченная новыми перспективами, открытыми теорией относительности, она может и вовсе сбиться с пути. Таков, очевидно, подтекст данной книги Бергсона. Она не была впоследствии отнесена к числу удачных его работ, и сам автор не считал ее таковой; при его жизни она была переиздана только один раз, и за этим последовала дискуссия на страницах «Revue de philosophie», в которой приняли участие А. Метц, Бергсон и Эйнштейн. Участники дискуссии, по словам М. Чапека, в конце концов «обнаружили признаки раздражения»[504], и на этом обсуждение завершилось. Порой высказывалось мнение, что Бергсон просто не понял Эйнштейна[505]. Но с этим трудно согласиться: Бергсон ведь никогда не был оторван от естественных наук, не был только гуманитарно ориентированным мыслителем. Математические способности и интерес к развитию научного знания позволяли ему быть «на плаву», проникать в очень сложные проблемы.

Правда, как сообщает Э. Леруа, долго беседовавший с Бергсоном о трактовке теории Эйнштейна, Бергсон не возражал на высказанные им замечания и признал, что недостаток математических знаний не позволил ему с необходимой детальностью проанализировать общую теорию относительности. Однако Леруа тут же поясняет, что позицию Бергсона нужно хорошо знать и что, с его точки зрения, Эйнштейн не понял ее в достаточной мере[506]. Аргументацию Бергсона детально разбирает в своей книге М. Чапек, показывая и ее достоинства, и изъяны (причем первые, на его взгляд, явно перевешивают); он с некоторой досадой отмечает, что Бергсон не увидел того, что «релятивистское пространство-время, при его верной интерпретации, отнюдь не предполагает упразднения становления, но вводит его в физический мир», а значит, точка зрения Эйнштейна близка бергсоновской[507]. Не вдаваясь в подробности, отметим, что здесь возможны разные точки зрения. Если согласиться с Пригожиным и Стенгерс, которые следующим образом резюмируют «окончательное суждение» Эйнштейна о времени: «Время (как необратимость) – не более чем иллюзия»[508], – то реакция Бергсона вполне обоснованна и логически вытекает из его учения.