Читаем Анри Бергсон полностью

Итак, исторические истоки настоящего не могут быть, по Бергсону, полностью воссозданы, поскольку для этого необходимо, пребывая в настоящем, выразить какие-то важные стороны прошлого в зависимости от того, какое значение они будут иметь для будущего; а это невозможно в силу самой природы длительности, в силу непредвидимости будущего. Именно эволюция, осуществляющаяся во времени, в длительности, создает новые точки зрения, и вместе с реальностью возникает ее возможность. Если осознать это, эволюцию нельзя будет представлять как реализацию какой-то программы, «двери будущего распахнутся настежь; откроется неограниченное поле свободы» (р. 132). Те мыслители, которые подчеркивали роль индетерминации и свободы в мире, не сделали, по Бергсону, верных выводов, поскольку понимали саму индетерминацию как соперничество между различными возможностями; но ведь возможность как раз и создается свободой. «Следует сказать со всей определенностью: именно реальное становится возможным, а не возможное делается реальным» (ibid.).

Вначале бергсоновская позиция вызывает недоумение: почему идею возможного критикует человек, который столько писал о виртуальных, бессознательных состояниях, философ, всячески подчеркивавший роль становления в противовес ставшему? А ведь становление – это и есть переход от возможного к действительному. С.Л. Франк, чья концепция бытия во многом близка бергсоновской, писал, что пониманием бытия как становления предполагается, что «понятие “возможности" совсем не есть – как принято думать в новой философии – лишь чисто рефлексивная категория, как если бы все сущее как таковое совпадало с “действительным”, в готовом виде наличествующим, а идея “возможного” принадлежала только к нашей субъективной, познающей и объясняющей установке в отношении бытия, – а есть, напротив, как думал Аристотель, категория конститутивная, принадлежащая к составу самого бытия»[483]. Франк отмечал, что Бергсон, как и он сам, понимает «непосредственное самобытие» как «нечто неготовое, потенциальное, лишь нарождающееся и творимое – бытие в форме становления, мочи, стремления и осуществления. Оно есть сущая потенциальность или мочь…»[484] Франк, на наш взгляд, прав в своей оценке: действительно, у Бергсона даже Абсолют несет в себе темпоральность, а значит, и потенциальность. Но как же подобная потенциальность соотносится с бергсоновским отрицанием «позитивно»-возможного? Что же, Бергсон возвращается к трактовке возможности как «чисто рефлексивной категории»? С нашей точки зрения, его позиция иная, и она сходна с позицией Франка. Бергсон поясняет: он возражает против понимания возможного как «предсуществования в форме идеи» (р. 130), как чего-то определенного, застывшего, неизменного, что до всякой реализации существует «в себе» в некоей области, лишенной длительности, откуда может быть извлечено. Здесь вспоминается и платоновское царство идей, и представление Лейбница о Боге, выбиравшем – в сфере вечности – лучший из возможных миров. Острие критики Бергсона направлено прежде всего против концепций элейской школы или платонизма, где идеальное бытие (включавшее в себя и все возможности) существовало от века, в завершенной и полной форме: «Уже древние… будучи в той или иной мере платониками… представляли себе, что Бытие дано раз навсегда, полное и совершенное, в неизменной системе Идей; мир, который развертывается перед нами, не мог, следовательно, ничего к этому прибавить; он был, напротив, только уменьшением или деградацией; его последовательные состояния измеряли возрастающее или убывающее расхождение между тем, чем он является, то есть тенью, отброшенной во времени, и тем, чем он должен быть, Идеей, водворенной в вечность» (р. 132–133).

А в более общем смысле Бергсон имел в виду классическую трактовку сущности как предшествующей существованию – и здесь уже под его критику подпадают многие философы прошлого, в том числе Лейбниц и Спиноза. Так, рассматривая еще в ранних лекциях философию Спинозы, Бергсон писал, что созданный им «математический» мир «примечателен тем, что возможное и действительное составляют в нем одно целое, между возможностью и существованием нет различия»[485]. Подобное понимание противоречит творчеству, в котором вовсе не реализуется данная заранее, готовая идея, – вот о чем говорит Бергсон, очень сильно и даже, может быть, чересчур акцентируя этот момент, так что создается впечатление, что он полностью отрицает всякое понимание возможного, кроме «негативного», чисто логического. На самом же деле он показывает, что в потоке изменчивой реальности возможности тоже все время меняются, что «п длительности, рассматриваемой как творческая эволюция, существует постоянное творение возможности, а не только действительности» (р. 20).