Читаем Анри Бергсон полностью

Интеллектуальная работа не особенно сложна, полагает Бергсон, поскольку интеллект привык иметь дело с чем-то наличным, готовым и представляет нечто новое просто как иное упорядочение того, что уже существует. А интуитивная философия именно потому требует для каждой проблемы нового усилия, что интуиция, связанная с духом – который всегда извлекает из себя больше того, что в нем содержится, – отображает реальность как непредвидимую новизну, как творчество. Поэтому акт интуиции труден и не может длиться долго – это Бергсон подчеркивал во многих своих работах. Как и в «Творческой эволюции», он представляет здесь интуицию в виде мгновенной вспышки, озаряющей потаенные уголки мышления, позволяющей увидеть все в совершенно новом свете. В этом и состоит ее функция как регулятивного принципа познания: она не только раскрывает реальность, но и показывает направление дальнейшего движения, определяет необходимый угол зрения.

В то же время, опять-таки в силу наличия у материи и духа общей границы, возможно, замечает Бергсон, и известное их взаимовлияние – к примеру, в сфере методов. Эту проблему он рассматривает здесь гораздо подробнее, чем раньше, хотя и воспроизводит ряд прежних моментов. Поскольку область интуиции – это длительность, в которой все беспрерывно возрастает, где нет ничего повторяющегося, однородного, тождественного, то идеи, которые она создает, вначале смутны. Существуют два рода ясности, утверждает Бергсон, развивая мысль, высказанную когда-то во «Введении в метафизику». Новая идея может быть ясной, когда представляет нам, только в новом порядке, те элементарные идеи, которыми мы уже обладали. Но иное дело – ясность радикально новой и абсолютно простой идеи, в большей или меньшей мере схватывающей интуицию. Вначале такая идея кажется нам непостижимой – ведь она непохожа на то, с чем мы до сих пор сталкивались. Однако, если временно принять ее и попытаться применить к разным областям знания, то она осветит и развеет все неясности. Она поможет справиться с теми проблемами, которые считались неразрешимыми, или рассеет их.

Итак, интуиция, ориентируя познание в верном направлении, освещает предмет, высветляет его скрытые стороны, невидимые интеллекту. Она ведет, указывает дорогу, хотя сама зачастую не может продвигаться дальше без помощи интеллекта. Поэтому она взаимосвязана с ним и «пропитывается» на этом пути интеллектуальностью, хотя изначально, в истоках, представляет собой особую, отличную от него способность. Она может проникнуть в самую суть предмета, но не может долго удержаться в таком положении – дальше необходима работа интеллекта, превращающего эти плодотворные вспышки в ясные идеи. В то же время каждая из проблем, с которыми сталкивается интуиция, будучи интеллектуальной, сообщит и самой интуиции нечто от этой интеллектуальности, а это, в свою очередь, позволит еще лучше рассеять тьму. Поскольку интуиция может выразить себя только с помощью интеллекта, она обратится к идеям, но наиболее конкретным, окруженным еще дымкой образов; она прибегнет к сравнениям и метафорам, которые будут внушать то, что не удастся выразить. Если бы мы говорили всегда на абстрактном, «научном» языке, то вместо духа имели бы лишь его имитацию материей. В сфере духовного видения именно конкретный образ, как неоднократно подчеркивал Бергсон, часто оказывается более точным, чем понятие, представляющее дух по модели материи. А конкретен он потому, что единичен и отображает именно данный, единичный предмет, в отличие от понятия, которое может прилагаться ко множеству предметов. Общие, «чистые» понятия, с которыми до сих пор работала философия, не соответствуют ничему конкретному, их содержание неопределенно. И эти понятия можно включать друг в друга по степени общности, пока такой путь не приведет к идее идей, в которой пытаются найти объяснение всего: таковы Субстанция Спинозы, Я Фихте, Абсолютное Шеллинга, Идея Гегеля или Воля Шопенгауэра. Эту мысль Бергсон иллюстрирует на примере последнего понятия, Воли: если приложить его ко всей целостности вещей, оно утратит свое значение, окажется пустым, поскольку включит в себя и материю и дух. «Неважно, говорят ли “Все есть механизм” или “Все есть воля”, – в обоих случаях все смешано. Тогда “механизм” и “воля” становятся синонимами “бытия” и, следовательно, синонимами друг друга…» (р. 60). Как бы философы ни пытались строить свои системы исходя из некоего понятия, абстрактного принципа, существование может быть дано только в опыте, будь то внешнее восприятие или, когда речь идет о духе, – интуиция. Только понимание этого может, по Бергсону, уберечь от догматизма, ставшего чертой новоевропейской философии.