Читаем Анри Барбюс полностью

И Барбюс делает партийную поправку: «Спасение только в пролетариате — ив области искусства и в социальной области».

Это была эстетика. Философия искусства. Концепция. Выстраданная, осмысленная, устремленная в будущее.

Барбюс заканчивает книгу призывом к борьбе за реализм. А это значило: не давать пощады декадентскому искусству. Он с гневом говорит о «блестящем разложении» модной литературы. У нее свои, «подрывающие ее пороки. Салонный сверханализ, сверхимпрессионизм кодака и стенографии, дух выставки, детали, загадки, ирония, частные случаи и уники, эгоизм, тонкость, абстракция, искусство для искусства, пессимизм, реакция, смерть. О, отбросы Стендаля, карикатуры на Достоевского, иезуитская психология, бумажная философия, хирургия булавочных уколов, ученое невежество, похоронные процессии!.. Вся эта искусственная и раздробленная сложность выделяет безмерную скуку, которая заставляет выть; она требует критики, которая бы беспощадно расшвыряла это искусство, уже превратившееся в осколки».

В 1934 году Барбюс написал книгу «Сталин». Французский писатель, наездами бывавший в СССР, даже вложив в книгу весь талант художника и исследователя, не мог быть исторически точным во всем.

Далеко не все процессы, происходящие в жизни советского общества, он понимал.

Увлеченный художественной задачей нарисовать образ «человека у руля», Барбюс незаметно для себя приподнимает Сталина. Герой книги возвышается над событиями, над партией, над историей.

В этом была, главная ошибка Барбюса.

…В эти годы Барбюса целиком захватывают Социальные и политические проблемы эпохи.

Одна из них — проблема национальная. Ей он посвящает статьи, книги, речи. Русскому читателю не так давно стала известна «Речь, произнесенная в Гарлеме». Это было в Америке в ноябре 1933 года.

Величайшее зло современности Барбюс видит в колониализме и в национальном угнетении. Его слова о положении негров в Америке звучат с особой силой сегодня. Он горячий и действенный защитник тех, кого называет «колониальным народом внутри самой метрополии».

Барбюс бичует варварство белых американцев. «Существует чудовищный суд Линча… Мы призвали общественное мнение всего мира к борьбе против этого средневекового обычая. Я с гордостью могу сообщить вам, — говорил Барбюс жителям негритянского квартала в Нью-Йорке, — что являюсь одним из инициаторов создания специального комитета защиты юношей из Скоттсборо. Когда в Европу приехала Эда Райт, мать одного из этих негров, мы помогли тому, чтобы крик о помощи из уст этой матери и женщины был услышан всей общественностью».

Эда Райт выступала на Амстердамском конгрессе, и это было одно из боевых «Я обвиняю!», сотрясавших стены Дворца автомобильной промышленности в городе, мировую славу которому создал антивоенный конгресс.

Но Барбюс не только обличал и бичевал, он и указывал путь к решению проблемы.

Снова он обращается к примеру Советского Союза, «где посредством справедливых законов национальный вопрос разрешен радикально и раз навсегда».

Как лейтмотив публицистики Барбюса последних лет, встает в этой речи образ Закавказья. Барбюс хочет, чтобы американские негры словно бы руками пощупали, что такое национальное равенство. Он приводит в пример «только одну часть этой страны — ту часть, какую я знаю, так как специально ее изучал». Это Закавказье, где «некогда насчитывалось около шестидесяти различных народов и народностей, враждовавших друг с другом. Извечная ненависть, нападения, беспрерывные войны. Теперь же все эти народы трудятся совместно, в полном согласии, а от прежних предубеждений и вражды не осталось и следа… Для того, чтобы умиротворить Кавказ и навсегда разрешить национальный вопрос, оказалось достаточным нескольких лет».

Еще раз Барбюс подчеркивает, что это равенство — результат нового социального строя. Изучение этого нового строя — социализма, который из мечты превратился, в реальность, — все еще продолжается Барбюсом. И он не может не думать о тех, кто завоевал эти социальные вершины. Он не может не думать о вдохновителе и создателе нового строя, о великом вожде. Давнее желание художника — написать о Ленине. Даже те очерковые наброски, которые он сделал для общего с Куреллой предисловия к «Письмам Ленина к родным», предвещали интересное и глубокое воплощение замысла.

Это могло бы стать главной книгой Барбюса. Сколько скрытых художнических возможностей содержит первая часть очерков! Здесь эскиз портрета Ленина — профессионального революционера. Тюрьмы, ссылки, конспирация, эмигрантский период, связи, подпольная работа, творчество…

Сжатые, точные, эмоциональные характеристики.

Ленин — политик, Ленин — теоретик, Ленин — философ, человек действия, отдавший свою жизнь освободительной борьбе, «…Человек, который не знает во всем мире и в своей жизни более насущного и благородного дела и который посвящает ему всего себя».

Замыслу этому суждено было осуществиться лишь частично. Как и многим другим. Замыслы толпились, вытесняя друг друга, будто споря за право на первое место, будто зная, что времени мало.