Любовь великого человека к спутнице жизни поражала воображение Барбюса-художника. Он говорил Альфреду Курелле, что нужно показать, какой это был «пример прекрасного, совершенного союза мужчины и женщины».

Он увидел, что перед ним вырисовываются живые черты портрета Ленина и что он мог бы написать этот портрет.

…Живя в Омоне, Барбюс наезжает в Париж — в комитет, в редакцию журнала «Монд», на встречи с товарищами по партии, по Амстердамскому движению. Часто на Национальной дороге № 2 можно было видеть светлый «пежо», автомобиль одной из последних французских марок, за рулем которого сидел Барбюс. Как правило, он ездил не один. В Омон, как бывало в Ферней к Вольтеру, спешили многие. Не только по неотложным делам, но и просто для того, чтобы увидеть одного из крупнейших передовых писателей современного Запада.

Чаще всего спутником Барбюса был Альфред Курелла.

Куреллу поражали многие противоречия в динамичном характере его старшего друга. Страсть к художественному творчеству и способность на долгие месяцы с головой уходить в общественную жизнь. Фанатическая привязанность к современной технике и жизнь «в заброшенной деревне, в тридцати пяти километрах от столицы, в кукольном домике среди антикварных безделушек».

Если бы пришлось составить впечатление о хозяине «Сильвии» по ее обстановке в это время, то, по мнению Куреллы, это было бы «представление об эстете 90-х годов, бегущем от безвкусицы fin du si`ecle к усадебной жизни Первой империи». Казалось, с тех далеких времен здесь ничто не изменилось. Но нет, рукописи партийных книг, издания «Огня» и «Ясности», «С ножом в зубах» и «Правдивых повестей» на многих языках, бесчисленная почта участника и инициатора сотен общественных организаций и, наконец, книги Ленина на русском и французском языках, тома Большой Советской энциклопедии, маленький, в изящной рамке портрет Горького, подарки советских друзей — все это говорило о новом Барбюсе.

Здесь есть память о русских школах и больницах, о колхозе близ Болшева, о пионерах Артека, о харьковских студентах, об одесских моряках, о путиловских рабочих и десятки знаков дружбы с горцами Закавказья. Здесь башлык и черкеска, подаренные ему в Кутаисе, шахтерская лампочка из Донбасса, глыба знаменитого уральского малахита.

Сюда, в Омон, к Барбюсу летом 1932 года приехал Морис Торез. Они ходили по аллеям разросшегося сада, говорили о вещах, так близко, кровно касавшихся их обоих, как и всех честных людей Франции.

Призрак фашизма навис над Германией, угрожая миру.

Торез был мрачен, резче обозначались морщины у рта. Тени бороздили большой лоб с закинутыми назад волосами.

Французские коммунисты укрепляли связи с немецкими товарищами, всегда готовые помочь им.

Их тревога была не напрасной. 30 января 1933 года Гинденбург призвал Гитлера к власти.

Черная ночь окутала Германию.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Бруно жил по чужому паспорту. Документы были другие, и наружность другая. Он отрастил небольшие усы; ставшие привычными за последние годы очки он не носил. Ему было трудно без них, но зато это сильно меняло его облик.

В майский вечер, очень душный, пропитанный смешанным запахом бензина, сигарного дыма и молодой листвы, Бруно долго сидел на террасе маленького кафе. Это было тихое кафе на берегу пруда, посреди которого на крошечном искусственном островке бил фонтан. Струи его, подсвеченные снизу, возникали из горки камней, то розовые, то зеленые, то сиреневые, крутыми параболами прочерчивая сумрак. И лебеди, кружившие по воде, тоже становились то розовыми, то зелеными, то сиреневыми.

Сидящие за столиками бросали им крошки хлеба и умиленно следили за гибкими и плавными движениями величественных птиц с их необыкновенно расцвеченным оперением.

У Бруно сложилась профессиональная привычка. Почти механически он оглядел сидящих рядом. Но удивительно спокойным казалось все вокруг. Справа и слева только влюбленные парочки: молодые люди спортивного типа в недорогих пиджаках и девушки, скромно одетые, с косами, уложенными на затылке.

Бруно ощутил, как привычное напряжение покидает его. Он сидел, погруженный в свои мысли, в свои воспоминания. Он умел ценить такой вот вечер, островок покоя, крошечный, как искусственный холмик из камней посреди пруда.

Вдруг он вздрагивает. Приходит в себя. Слышна ясно барабанная дробь. Она приближается, нарастает. Резкие, отданные деревянным голосом, команды на минуту заглушают бой барабана.

По улице идет колонна штурмовиков. Через зеленую изгородь видно мелькание коричневого и черного, черного и красного. Коричневые мундиры, черная свастика на красных повязках. Черная свастика на красных полотнищах. Запах кожи и дешевых сиrap, к которому примешивается чад смоляных факелов. Факельное шествие…

Они прошли, но их запах как будто осел на всем окружающем. Легкий ветер не может его смыть.