Читаем Аноним полностью

Пока мы разговаривали с Демушкиным, ткачихи переглядывались, делали какие-то таинственные знаки руками и наконец все перестали работать. Наступила непривычная тишина. Я шел к выходу и спиной чувствовал, как сверлили меня любопытные взгляды. И летел за спиной приглушенный говорок:

– Из райкома, что ли?

– Говорят, из газеты, Демушкин стукнул.

– Ну? Теперь его Васютин проглотит.

– А может, подавится?

Перед деревянной пристройкой меня догнал мастер.

– Вы Мокееву ищете? – торопливо спросил он.

– Я?!

– Мне Демушкин сказал, будто вы у него выспрашивали. Я сейчас позову.

И не успел я остановить его, как он растворил дверь и крикнул:

– Поля, выйди на минуту!

На пороге появилась женщина лет тридцати, в синей кофте и в цветной косынке. Она была недурна на лицо, и фигура еще сохранилась, особенно бросались в глаза ноги – сильные, хорошо развитые в икрах, и тонкие, сухие в лодыжке, обхваченные белыми носочками, словно забинтованные перед пробежкой. Вся она так и располагала, манила к себе; и только черные, узкого разреза глаза ее смотрели недоверчиво и диковато.

– Товарищ из газеты к тебе, – сказал ей мастер, улыбаясь. – Ты писала?

– Я никому не писала и никого не звала, – ответила она резко и неприязненно посмотрела на меня.

– Здесь какое-то недоразумение. Я вовсе не утверждал, что вы писали.

– Тогда чего же вам надобно от меня? – спросила она строго.

– Просто поговорить хотелось…

Она едко усмехнулась и сложила руки на груди:

– Ну, поговорите.

– Вы давно работаете на фабрике?

– Пять лет.

– В каком цехе?

– На механических станках.

– А теперь?

– Шпули мотаю.

– Почему вас перевели на шпули?

– У директора спросите. Ему видней, – она повернулась и ушла в цех, хлопнув дверью.

Я посмотрел на мастера. Он пожал плечами и скривил губы:

– Видите ли, она страдает от одиночества. И потому ей мерещится всюду, будто ее мужики преследуют.

– С чего бы это?

– Муж ее бросил. Тут у нас был киномеханик, артист. Ребенка оставил ей, а сам сбежал. С той поры она и сделалась вроде бы ненормальной. Все ей кажется, что мужики к ней пристают. Она и вас за такого приняла.

– Ладно, разберемся.

– А что, неужто письмецо вам прислали?

– Вы по заданию следите за мной или так? – не выдержал я.

– Одно мое любопытство, и больше ничего, – смиренно ответил он.

Я вышел на фабричный двор. На высоком конторском крыльце стоял, как гусак на дозоре, председатель месткома. Увидев меня, он юркнул в контору. Взойдя на крыльцо, я обернулся – на фабричном дворе стоял мастер и наблюдал за мной, а из дверного притвора густо выглядывали ткачихи.

Директор на этот раз оказался в кабинете. У него сидел председатель месткома да еще двое, про которых директор коротко сказал:

– Наш актив. Знакомьтесь.

Один из актива, высокий прыщеватый парень в фуфайке и в резиновых сапогах, оказался красильщиком, второй – громадный, краснолицый, словно ошпаренный кипятком, в суконном мятом пиджачке и в парусиновых туфлях, был завскладом.

А директор был нарядный, как снегирь: оранжевый джемпер, желтый галстук, пиджак пестрый в клетку и венец этого великолепия – серая зимняя шляпа немецкого фасона с приплюснутой тульей и с простроченными краями. Он встретил меня на пороге и достойно приподнял шляпу.

Говорил больше сам директор: худой, рыжий, с крупным носом и белесыми ресницами, он постоянно распахивал свой пиджак, картинно обнажая оранжевый джемпер.

– Между прочим, в наших местах писатель Куприн побывал. Описывал… Значит, со времен писателя Куприна наши селы полностью изменили свой облик, то есть электрифицированы, радиофицированы и тому подобное. Между прочим, видите напротив дом с мезонином? Фельдшер построил, сам, – он указал в окно.

Дом и в самом деле стоял с мезонином и весьма приличный.

– Интересно! Помните, как в рассказе Куприна фельдшер культурно развлекается? Водку с ландышем пьет, волкам подвывает… Черт-те что!

Актив засмеялся.

– Все изменилось, все! – патетически произнес директор.

– Да, это верно, – сказал завскладом, глядя на свои туфли. – Молодежь у нас хорошая. Все больше в образование идет. Здесь мало кто остается.

– Ну, мы не жалуемся. Рабочих у нас хватает, – сказал директор.

– А с колхозом у вас какие отношения? – спросил я.

– Помогаем. Каждый ткач должен отработать сто трудодней.

– Они что, колхозники?

– Бывшие. А есть которые и с паспортами, – ответил председатель месткома.

– Как им платят за работу в колхозе? Среднемесячный заработок?

– Нет, они на трудодни получают в колхозе, – ответил директор.

– А что платят на трудодни?

– Посчитать можно, – Васютин прикрыл на минуту глаза. – Если считать все со всем, то, пожалуй, по рублю выйдет. Приблизительно…

– А вы поточнее скажите, сколько дали ткачам на трудодень в этом году?

Директор вытянул трубочкой губы:

– Ну, в этом году еще не платили.

– А в прошлом?

– И в прошлом денег не давали…

– А зерно?

– Зерно? Зерно не положено, потому как не колхозники, – оживился директор.

– Так чем же им платят?

– А вот картошку копают – одна десятая часть идет им. Сено дают, – торопливо подсказывал председатель месткома. – Усадьбы у них большие. И это в счет.