Боль ушла. Сейчас. Сейчас это начнется. Я отворачиваюсь к окну и пытаюсь зажмуриться, не смотреть, не видеть своего отражения. Но когда я открываю глаза, я понимаю, что — слишком рано (опять!): глаза раздвоенного в стекле призрака, кажется, наливаются кровью. Щеки мелко дрожат оттого, что я изо всех сил стараюсь их унять, и на лице все больше обнажается оскал ухмылки. Оно смотрит на меня в упор, с долгим любопытством.

Во всяком случае, так мне кажется, когда я, обмякнув в кресле, прихожу в себя, тихо поглаживая лицо руками. На столике передо мной лежит чья-то пачка сигарет, я машинально беру одну и выхожу в коридор.

Я вспоминаю парк, освещенный красным солнцем, который видел сегодня утром, вспоминаю свои мысли тогда и совсем недавно, вижу весь этот день, и мне становится так невыразимо больно, что я всхлипываю. Звук получается предательски громким, и я не успеваю додумать то, что хотел.

Вспоминаю, поглядывая в гипнотическую пустоту коридора, на зажатую в руке сигарету, и мне почему-то кажется, что я должен ее прикурить. Затем вижу себя со спины, идущим по тому же коридору, и напряженно приглядываюсь.

Оборачиваюсь — никого.

Бесполезно. Ничего не понять. Вот сейчас поживу, успокоюсь еще чуть-чуть. И вернусь. Сегодня опять не спать ночь, но это не бог весть какое открытие. Интересно, который час? Полшестого. Досижу на кафедре или отпрошусь и пойду в редакцию. К семи. Домой рано. Главное занять себя. Слушать, говорить все, что угодно, любую чушь. Ну, и боишься, конечно. Чего юлить-то. Однако и дело есть. Книга выходит в «Науке» о Владимире Соловьеве. Мне говорили, что ее уже ждут. Вторая почти сложилась в голове, и материал кое-какой есть. Студенты, опять же. Статью сегодня приняли. Все-таки, бессонница — великая гадость. Так что, все ничего. Да-а. Да-а. Нормально. Главное, что статья хорошая. А о чем? Получилась хорошо. Живо так. Публицистично. Надо ее перечитать. Так о чем же, о вере? — Не-ет. Гадость бессонница еще и потому, что все время надеешься стать прежним. Почему вера? Причем тут вера? Статья называется «Веер политических идей и социальные группы».

Нет, дело тут не в бессоннице. Черт! Уже шесть. Самое странное, что с годами, чем старше, тем большим оптимистом выглядишь на людях. «С каждым днем все радостнее жить…» Сосед по лестнице, в этом году умерший от рака, устраивал себе в течение пяти лет хлебосольные поминки Первого Мая. А потом в больнице жена перестала его узнавать. Она думала, что он изменился. Она думала, что это произошло в больнице. Ей вдруг стало тяжело с ним. Она не могла вынести и получаса.

Потому что ей тоже хотелось видеть его прежним. Ей именно этого и хотелось. Она приходила к нам по вечерам и рассказывала, как он страшно молчит. А я не мог представить себе, как он все это терпит. Видит все, понимает и молча терпит эту женщину.

Смерти его мы ждали четыре месяца. Невероятно долго. И это наивное пожелание физической гибели обреченному связало нас вместе, как религия, как последнее внятное суеверие, и поставило рядом в крематории, где сытый пошляк устало фиглярничал у гроба.

ЧАСТЬ III

Ночью я вспоминаю одного знакомого, который по утрам у окна разговаривал с птицами на деревьях. Это было уже после войны, в Барнауле, где нам с матерью разрешили поселиться. Из всех жильцов нашей коммунальной квартиры он один запомнился мне по какой-то странной прихоти памяти. Этот человек жил одно время у нашей соседки, а потом уехал куда-то, и я не знал даже его имени. Это был аноним. Его способность не замечать окружающих и никого этим не раздражать удивляла и завораживала меня, только что вернувшегося из армии и впервые при виде очередного нового места ощутившего угнетающую апатию. Это состояние обычно называют ностальгией, но я уверен, что это было что-то совсем иное, вряд ли даже определимое и в то же время примитивно-простое. Спасительная привычка тут не помогала, а лишь усугубляла это ощущение. Будто сам язык, все тот же повсюду, и везде похожие подробности быта, доказывали, что даже сны о «далекой Родине» — невозможны. И тут появлялся этот человек, застывал у окна, становясь затененно-плоским, и я ждал его ежедневного чудачества, как ожидали, вероятно, первые христиане начала еще необычного для них обряда. Он, конечно же, замечал мое внимание и иногда говорил мне что-нибудь приветливо-банальное, будто не доверяя еще словам с малознакомым человеком. И в это самое время его странность вдруг пугала меня, а сам он казался сумасшедшим.

Как-то вышло, что мои взгляды и его осторожные фразы против воли затянули узел наших отношений, и наши разговоры стали длиннее, хотя и не перестали быть анонимными.

Возможно, что это последнее обстоятельство и толкнуло рассказать, как меня не приняли в комсомол. А может быть, это был просто повод? Не помню. Неужели вообще был Барнаул какой-то, темно-железный цех завода, собрание? Чу-у-ушь!

— Время идет, а гадина совершенствуется, — повторил тогда несколько раз сосед. Равнодушно так и тихо. Потом пожевал губами, отвернулся к окну и опять негромко засвистал.