Читаем Анналы хичи полностью

Хеймату, по-видимому, было все равно. Арест и осуждение он рассматривал как несчастную случайность. Цинично и уверенно он говорил об окончательном вердикте истории, потому что не сомневался в том, каков будет вердикт суда. Но когда показания давал я, он настоял на том, чтобы самому проводить перекрестный опрос, а его адвокаты кипели от негодования.

– Вы, Броадхед, – заявил он. – Вы смеете обвинять меня в измене, когда сами связались с врагами человечества! Мы не должны были договариваться с хичи! Убить их, взять в плен, окружить ядро, в котором они скрываются, расстрелять их...

Это было невероятное выступление. Когда суд наконец заставил его замолчать, Хеймат вежливо поклонился суду, улыбнулся и сказал:

– У меня больше нет вопросов к устройству, именующему себя Робинеттом Броадхедом, – и с гордым и уверенным видом стал слушать дальше.

Таков Хеймат. Но если возможно, Сирин Бейсингстоук еще хуже.

При первой встрече два отставных чудовища проявляли осторожность. Они знали друг друга.

Хеймат заторопился в зал отдыха и нашел там Бейсингстоука, который лениво смотрел, какие развлечения способно предоставить это новое место. Они серьезно пожали друг другу руки, потом отступили и осмотрели друг друга.

Сирил Бейсингстоук был кюрасаец, абсолютно черного цвета, такого же возраста, как Хеймат (и я), но настолько избалован Полной Медициной, что выглядел лет на сорок пять.

– Приятно снова встретиться, Берп, – сказал он глубоким, красивым и дружеским голосом. Бейсингстоук говорил без акцента – ну, может, слегка с немецким или голландским. Его хорошо научили английскому фризские монахи в католической школе. Бейсингстоук родился на островах, но в его речи не было недостатков. Если его не видишь, невозможно догадаться, что говорит чернокожий, хотя говорит он не так, как американцы: гласные звучнее и округлее, более выражена интонация.

Бейсингстоук посмотрел в окно на лагуну.

– Неплохое место, Берп, – сказал он. – Когда мне сказали, что переводят сюда, я ожидал гораздо худшего. Например, планета Афродита, та, что вращается вокруг яркой звезды и на ней можно жить только в туннелях.

Хеймат кивнул, хотя ему было все равно где находиться. Вспомнив, что он в некотором смысле хозяин, он заказал у официанта выпивку.

– К несчастью, – улыбнулся он, – алкоголь здесь не разрешают.

– В Пенсакале тоже, – ответил Бейсингстоук. – Поэтому я был так рад, когда меня освободили, хотя, если помнишь, я никогда особенно не пил.

Хеймат кивнул, разглядывая его.

– Сирил? – наконец начал он.

– Да, Берп?

– Ты был снаружи. Потом нарушил свое слово. Зачем ты убил этих людей?

– Ну, видишь ли, – сказал Бейсингстоук, вежливо принимая у официанта имбирный эль [безалкогольный газированный напиток], – они меня рассердили.

– Я так и думал, – сухо сказал Хеймат. – Но ты должен был знать, что тебя снова посадят.

– Да, но у меня есть гордость. Или привычка? Я думаю, дело в привычке.

Хеймат сердито сказал:

– Так может говорить прокурор.

– Может, в каком-то смысле прокурор прав относительно таких людей, как мы с тобой, Берп. Мне не нужно было убивать этих людей. Понимаешь, я не привык к многолюдью. Все толпились и толкались, чтобы сесть в автобус. Я упал. И все стали смеяться. Рядом стоял полицейский с автоматом, он тоже смеялся. Я отобрал у него автомат и...

– И расстрелял тридцать пять человек?

– О, нет, Берп. Около девяноста, но умерло только тридцать пять. Так мне сказали. – Он улыбнулся. – Я не считал трупы.

Он вежливо кивнул Хеймату, который сидел молча, прихлебывая свой напиток. Бейсингстоук принялся разглядывать виды Мартиники, Кюрасао и Виргинских островов.

– Какие прекрасные места, – вздохнул он. – Я почти жалею, что убил этих людей.

Хеймат вслух рассмеялся, качая головой.

– О, Сирил! Неужели правда, что у нас привычка убивать?

Бейсингстоук вежливо ответил:

– Из гордости или принципа – вероятно, так и есть.

– Значит, нас никогда не освободят?

– Ах, Берп, – ласково сказал Бейсингстоук, – никогда, ты и сам знаешь.

Хеймат отбросил его замечание.

– Но ты и правда считаешь, что мы неисправимы?

Бейсингстоук задумчиво ответил:

– Мне кажется, нет. Позволь показать тебе, – он что-то шепнул приборам управления, и экран ПВ вспыхнул, на нем снова появилась сцена Кюрасао. – Понимаешь, Берп, – сказал он, устраиваясь поудобнее для долгого приятного разговора, – в моем случае это гордость. Мы были очень бедны, когда я был маленьким, но у нас всегда была гордость. Ничего другого у нас не было. Даже часто нечего было есть. Мы открыли закусочную для туристов, но у всех соседей тоже были закусочные, так что мы ничего не зарабатывали. У нас было только то, что бесплатно: прекрасное солнце, пляж, замечательные колибри, пальмы. Но башмаков не было. Ты знаешь, каково это не иметь башмаков?

– Ну, на самом деле...

– Не знаешь, – Бейсингстоук улыбнулся. – Ты ведь американец и потому богат. Мост видишь?

Он указал на экран, на котором видны были два моста.

– Не тот уродливый высокий, другой. Тот, что плавает на понтонах. Тут, в конце, моторы, которые открывают и закрывают его.