4. Какие Ваши произведения остались незаконченными на 1926 год и над чем предполагаете работать в предстоящем году?

«Faire sans dire».[6]

5. Какие Ваши произведения были напечатаны и где?

«Воля России» — «Крысолов», «Герой труда», «Мои службы»;

«Дни» — «О Германии»; «Своими путями» — К юбилею Бальмонта. Стихи в «Современных Записках», «Днях», «Последних новостях» и «Своими путями». В «Ковчеге» — «Поэма Конца». В Рождественских номерах «Дней» и «Последних новостей» проза «О любви» и «Из дневника».

6. Какие из Ваших произведений были переведены на иностранные языки и какие?

Несколько стихотворений на чешский.

7. Какие произведения русской зарубежной беллетристики, появившиеся в 1925 году. по Вашему мнению, являются наиболее ценными?

Вся творческая работа Ремизова. Из молодых — рассказ «Тиф» Сергея Эфрона и, его же, «Октябрь» (глава из «Записок добровольца» в III книге «Архива русской революции»).

<1926>

<ОТВЕТ НА АНКЕТУ ГАЗЕТЫ «ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ»>

1926 год (анкета среди писателей, ученых и политических деятелей)

Мои пожелания на 1926 год.

Себе — отдельной комнаты и письменного стола.

России — того, что она хочет.

Марина Цветаева

Париж, 30-го декабря 1925 г.

<ОТВЕТЫ НА АНКЕТЫ «НОВОЙ ГАЗЕТЫ»>

1. Ваше первое литературное выступление?

Первую свою книгу стихов «Вечерний альбом» я выпустила в 1911 г., в Москве, в VII кл<ассе> гимназии. Издала сама.

2. Самое значительное произведение русской литературы последнего пятилетия?

Лучшей книгой за последние пять лет считаю «Охранную грамоту» Бориса Пастернака (проза), отрывки из которой печатались в советском журнале «Звезда». <1931>

<ОТВЕТ НА АНКЕТУ ЖУРНАЛА «ЧИСЛА»>

Что вы думаете о своем творчестве?

Марина Цветаева

Москва 1913—Париж 1931

В ГОСТЯХ У М. И. ЦВЕТАЕВОЙ

«Если бы тема была — „как живет и работает“, — я бы пригласила вас к себе, именно для того, чтобы вы увидели, что работать в моей обстановке (глагол: обстать) в достаточной мере невозможно. А так — предпочитаю встречу на воле».

«Воля» — один из парижских вокзалов, где я поджидаю Марину Ивановну, живущую за городом. Она не одна. В ее руку вцепился сын. Из-под синего берета торчат светлые кудельки — в скобку, как у русского парня.

— Я люблю рисовать, — заявляет он в виде приветствия. — Смотрите, русский автомобиль.

— Который, почему русский?

— Потому что странный.

Мы пересекаем площадь и располагаемся в кафе. М<арина> И<вановна> закуривает и говорит:

— Право же, я не могу высказываться о западной литературе. Она — не моя, и эмигрантская не моя, и советская не моя, сама литература — не моя. Не хочу говорить о том, чего до конца не знаю. Я же не специалист — читаю, что люблю. А что я знаю, я одна знаю — мои вещи…

— Вот о них и расскажите. Закончена ли ваша крымская поэма? Я ее слышала в отрывках на вашем вечере.

— С «Перекопом» у меня сложная история. Закончила — но и не закончила.

— Как же так?

М<арина> И<вановна> не смеется, но лицо у нее такое, как если бы за ним скрылся смех.

— Поэма о стодневном перекопском сидении. Жизнь вала, работы по укреплению, аэропланный налет, приезд Врангеля и, наконец, — знаменитый прорыв, когда ночью служили молебен и «потушить огни» — двинулись. Прорвались и вышли — на Русь… Перетопили латышей. На этом я и кончила, но мне хотелось дать и последний Перекоп, последних два, три дня, конец всего. Тут-то и начинается. Не могу найти очевидца. Предлагают мне побеседовать со штабным генералом. Но мне ведь не генерал нужен, а рядовой офицер — мелочи важны, какая погода была, какие слова говорились. Наконец, отыскали мне какого-то дроздовца — теперь работает на заводе. Пишу ему. Получаю ответ — в таком смысле: по субботам мы пьем, в иные же дни некогда. А так как при вас пить неловко, то, значит, потеряем мы свой единственный день отдыха… Так ничего и не вышло. «Документ» сохранила.

Наступает поистине «минута молчания».

— Правда ли, — вспоминаю я, — что вы пишете поэму по-французски?