О, как страшно мне было в эти мгновения! В эти самые страшные и самые мучительные мгновения моей жизни! Ибо никогда еще в жизни мне не было так мучительно и так страшно после того, как я к ней робко дотронулся, а она улыбнулась в ответ, давая понять, что заранее прощает меня. Что, упав вместе со мной в мрачную и бесконечную пропасть, в которой она теперь будет находиться до конца своей жизни, она не будет просить у Бога возмездия для меня, и покорно примет все, что ей уготовано в жизни. О боги, лучше бы я действительно изнасиловал ее, или даже сожрал живьем, в этом случае проступок мой не был бы так гадок и так низок, и, возможно, его еще можно было простить! Если и не простить на этом свете, то хотя бы на том. Но мое откровенное прикосновение к ней простить было нельзя, я хорошо знал об этом, и понял, что с этого момента еще ниже упасть мне уже не удастся. Что неизвестно, сколько я еще буду жить на земле, да это и не важно теперь, ибо отныне я только кажусь всем живым, и похожим на них человеком, а на самом деле давно уже нахожусь в самом центре земли. Пришедшая, кстати, вскоре домой мать девочки, казалось бы, заподозрила что-то, но внешне все было вполне благопристойно, и постепенно она успокоилась. Мы невинно поговорили о чем-то, а потом я, сославшись на занятость, ушел, потому что больше не мог оставаться с ними обоими. Они мне были больше не нужны, они погубили меня окончательно, так, как не погублял меня еще никто на земле. А я отныне внушил себе, что это именно они меня погубили. Я стал все реже и реже заходить к ней в магазин, а вскоре вообще потерял с ней какую-либо связь. Кто-то говорил мне, что она вышла замуж, и уехала с мужем в Москву, но так это, или не так, я точно не знаю, да и, признаться, мне это неинтересно. Я лишь не могу забыть эту девочку, это невинное дитя, этого ангела во плоти, простившего и понявшего меня своей улыбкой так, как никто не мог простить и понять.

Глава тридцатая

В тридцать пять лет я перебрался еще дальше на север, и жил теперь в Сергиевом Посаде. Я уходил все дальше и дальше от Москвы по железной дороге, и если бы она продолжалась до самого Северного полюса, в конце концов оказался бы там. Моя связь с Москвой была очень непрочной, в театры я уже не ходил, а в Сергиевом Посаде, по старой привычке, опять работал в одной конторе, о которой нельзя было сказать ничего определенного. Единственная определенность, относящаяся к этой конторе, заключалась в том, что я иногда ходил туда на работу, и два раза в месяц получал в кассе деньги. Деньги были совсем небольшие, но мне, как всегда, хватало на жизнь, тем более, что жилье у меня опять было казенное. Пить водку, кстати, я тоже почти что бросил, и выпивал только лишь иногда, чтобы успокоить сильно расшатавшиеся нервы. Вокруг меня происходили какие-то события, в газетах даже писали последовательно то о перестройках, то о революциях, то о стабилизации, то о безвременье, но ко мне это не имело ровным счетом никакого отношения. Я жил в своем собственном безвременье, опущенный в андеграунд так глубоко, что ниже в него опуститься было уже нельзя. Наверху, в мире людей, постоянно бушевали какие-то страсти, но они меня не затрагивали, я был выше всех этих страстей, а, следовательно, более свободным, чем те, кто был им подвластен. Моя свобода была абсолютной, я достиг ее очень высокой ценой, бросив на чашу весов так много, как не бросал, наверное, еще никто. И самой тяжелой гирей, упавшей на чашу весов, была улыбка той самой маленькой девочки, которую я погубил. Впрочем, я, как уже говорил, внушил себе, что это она вместе с собственной матерью меня погубила.