Читаем Анаконда полностью

Был готов в Югославии, когда Кодрячич, Ивко Кодрячич, на которого он всегда полагался как на себя, оказался связанным с хорватскими усташами и, как выяснило служебное расследование, передавал в Загреб информацию о передвижениях русского батальона миротворческих сил.

Реутов тогда не пострадал, поскольку Ивко собирал информацию, не используя в качестве источника самого Реутова. Но это был, конечно, прокол.

Был прокол и с Ходжой Оячичем. Но и тут вины Реутова не было. Ходжа оказался информатором мусульман. Да, так получилось, он был агентом Реутова и одновременно работал на мусульман. Весь вопрос, не принес ли он нам вреда? Не принес. Значит, обошлось. И через него не было утечки информации, которой владел Реутов.

Но все равно, когда Реутов узнавал про эти свои проколы, был сильно потрясен. Вот так же подходил к зеркалу, всматривался в свое лицо. Но не находил в нем следов растерянности.

Стирал рукой усталость с морщин, пролегших через щеки от ноздрей вниз, и снова влезал с головой в работу, стремясь наверстать упущенные информационные возможности, ликвидировать информационные лакуны, заменял информаторов, по разным причинам выбывших из дела, новыми...

А вот сейчас из зеркала на Реутова смотрело лицо растерянного человека.

И это ему сильно не нравилось.

А еще ему сильно не понравилось то, что слева, над ухом, на виске у него образовалось сплошное седое пятно примерно двух-трех сантиметров высоты. Вот так вот, шли сверху обычные его темные волосы, и вдруг самый висок совершенно белый.

Вчера еще этого белого виска в Хельсинки не было. Он поседел в поезде, за ночь. Такие дела.

Не верил в предчувствия. Но на душе было пакостно.

Реутов без цели прошелся по квартире. Наугад вынимал со стеллажных полок то одну, то другую книжку.

Раскрыл «навскидку».

«Книгу скитаний» Гиляровского раскрыл как раз на вологодском периоде жизни знаменитого журналиста дяди Гиляя. А вот книгу «Мои воспоминания» генерала А.А.Брусилова, героя одноименного «прорыва» в войну с немцами 1914 — 1918 годов, открыл на странице 55 и прочел фразу: «Как бы то ни было, но война нам была объявлена...»

Речь шла о первой мировой войне. Но фраза показалась знаменательной. «Не мне ли «война объявлена»? Но кем? Неизвестным мне полковником из Управления кадров? Чушь собачья! Что случилось?»

Глянул на часы. Время еще было. Набрал номер генерал-лейтенанта Корыстылева.

— Степан Фомич? Приветствую вас. Полковник Реутов. Да, в Москве. Сейчас выхожу. Приказано прибыть в Управление кадров. Нет. Нет. А вы не знаете? Может, это вообще собирают контингент моего уровня? Нет? Ничего такого не слыхали? По оперативной части без изменений? Вы бы знали. Ну, есть. Как что прояснится, я постараюсь до отъезда к вам зайти или на худой конец позвонить.

Позвонить, позвонить... Кому можно еще позвонить? В Совет безопасности Юрию Федоровичу Милонову? Он хотя «родом» и не из ГРУ, а из Генпрокуратуры, но совместная поездка из Белграда в Анкару их сблизила, появилось, как казалось Реутову, некое взаимопонимание. Если это вопрос «европейский», а не «кадровый», возможно, он тоже в курсе.

Но он оказался «не в курсе».

— Да, действительно, при чем тут Отдел специальных операций Генпрокуратуры, который по долгу службы курирует в СБ генерал Милонов?

Кабы знал, что ОСО как раз и имеет отношение к его вызову в Москву, может, Реутов и успел бы подготовиться к ждавшему его удару. А может, и нет. Тут не предскажешь, не предугадаешь. Удар он потому и называется «удар», что неожидан, внезапен.

Снова прошелся по комнате, снова взял со стола томик воспоминаний генерала Брусилова, раскрыл его на странице 152.

Остановил глаза на первой же бросившейся в лицо строчке, начинавшей второй абзац сверху:

«Колебаться нечего было...»

Бросил книжку на столик.

«Действительно, прав генерал: «колебаться нечего...»

Растерев ладонями лицо, надел офицерский плащ и вышел из квартиры, как всегда тщательно заперев дверь.

Выйдя из кабинета полковника Ярошенко, он энергичной походкой кадрового офицера прошел то небольшое расстояние, которое отделяло здание Генштаба от «дома полярников» на Суворовском. Вошел в подъезд. Поднялся на лифте на шестой этаж, вышел на «служебную» лоджию. Посмотрел сверху на весеннюю Москву. Перекрестился и, перегнувшись через ограждение, бросился вниз. Умер он еще в полете...

* * *

Тем временем молодая женщина с мальчишеской стрижкой, в джинсовом костюме (брюки-джинсы и джинсовая рубашка, сверху джинсовая же курточка с воротником из искусственного меха белого цвета, на голове голубой берет, на ногах кроссовки фирмы «Туро») вышла на перрон железнодорожного вокзала в Хельсинки. Поезд из Санкт-Петербурга прибыл вовремя.