Читаем Американка полностью

Раффаэле отвел меня на маленькую кухню, пустую, если не считать большого выбора алкоголя. Бармен в галстуке спросил, что бы мы хотели, точнее, мне так показалось, потому что музыка исключала любую возможность разговора. Раффаэле пришлось кричать бармену на ухо. А может, они были друзьями и просто поздоровались. Перед тем как обернуться к буфету с бутылками, бармен хлопнул Раффаэле по плечу и назвал его «Ральф».

— Ральф? Серьезно? — почти крикнула я. Совершенно неподходящее имя для восемнадцатилетнего парня из Неаполя.

— Так меня называет те, кто любят.

— А те, кто не любит?

Раффаэле меня не услышал. Он перекинулся еще парой слов с барменом, потом спросил, что я буду пить. Я ничего не хотела, но он настаивал, и я заказала единственное, что пришло в голову, — «Бейлис».

Мы сели на диван рядом с окном, откуда открывался прекрасный вид на залив — настолько величественный, что он противоречил легкомысленному настрою вечеринки. Мой «Бейлис» по вкусу напоминал тирамису, и алкоголь сразу ударил в голову. Горячее бедро Раффаэле прижалось к моей ноге так, словно мы давно знакомы, но смотреть на него мне было неловко. Вместе этого я зачарованно наблюдала за вихрем мыльных пузырей. Они вылетали из аппарата и после нескольких мгновений свободного полета неизбежно опускались — все ниже и ниже. У пола их затаптывали ноги танцующих. Иногда я теряла пузыри из вида в пульсирующем свете. В толпе танцующих я узнала двух человек из лицея. Надеюсь, они меня не заметили.

Раффаэле поставил свой коктейль на столик рядом и пригласил меня танцевать.

— Может, попозже, — ответила я, и он не обиделся. Даже, кажется, ничего другого он и не ждал. Пританцовывая, Раффаэле влился в толпу и начал флиртовать с группой девушек. Он обнимал их за талии, кружил их, улыбался, обнажая свои крупные, белые зубы. Здесь в своем кругу он — душа компании, а мне казалось, он люто ненавидел людей, которые вели себя так, как он сейчас. Еще одно противоречие, которое стоило добавить в список: Раффаэле мог быть жизнерадостным, общительным, наслаждаться всеобщим вниманием. На девушек, с которыми он танцевал, словно падал яркий летний солнечный свет. В его больших руках они становились податливыми, словно расплавленный металл. Девушки покачивали бедрами и старались поймать пузыри, которые опускались на гладкое лицо и зачесанные назад волосы Раффаэле. Во мне поднялось какое-то странное, неизвестное прежде чувство.

Парень из лицея узнал меня и сел рядом на диван. Я не знала его имени, а вот ему мое было известно.

— И ты здесь, Фрида! — Парень был рад меня видеть и начал хвалить вечеринку Марии Джулии, где, очевидно, тоже присутствовал. — Ты с кем сегодня пришла?

— С Раффаэле. — Я указала куда-то в толпу танцующих.

Парень из лицея посмотрел на меня с легким неодобрением и собрался что-то сказать, но его прервал подошедший ко мне незнакомец:

— Тебя Раф зовет.

Я пошла к Раффаэле, и девушки вокруг него исчезли. Несмотря на мигающий свет, неумолимый, как сирена, было ясно видно, что лицо Раффаэле мрачное.

— Это кто такой?

— Кто?

— Хмырь, который сел рядом с тобой.

— Друг из школы. Да даже и не друг.

— Он тебе нравится?

— Ни капельки.

— Потому что знаешь, кто это? — сказал Раффаэле, мрачно посматривая на диван. — Это парень, которого я избил пару лет назад в бильярдной.

Раффаэле зашептал мне на ухо. Как-то днем они играли, и, разумеется, Раффаэле выигрывал. Этот говнюк так ударил кием по мячу, что тот подпрыгнул и взлетел в воздух. Седьмой номер, он отлично помнит, красный шар угодил Раффаэле чуть выше глаза. Он дотронулся до лба — на ладони было что-то красное. Лоб был разбит в кровь. Этот придурок его чуть не ослепил. И да, Раффаэле сразу ему наподдал, не слушая оправданий и извинений. Парень сам нарвался. Все это Раффаэле рассказывает мне громким шепотом, чередой приятных теплых взрывов воздуха в моем ухе, от которых было щекотно. В конце он спросил:

— Ты когда-нибудь видела, как кровь капает на пол?

— Кажется, нет.

— Очень красивый цвет.

Не знаю, как получилось, что мы с Раффаэле начали танцевать какой-то свой медленный танец, который никак не сочетался с музыкой в зале. Я ее почти и не слышала. Она была такой громкой, что ощущалась просто вибрацией, которая сотрясала тело, низкой и ритмичной, как кошачье урчание. Раффаэле обнял меня за талию, не бездумно, как с другими девушками, а осознанно и уравновешенно. А я, почти сама того не замечая, — может, я была пьяна — обняла его за шею.

— У меня остался шрам на брови, — прошептал он, — потрогай.

На этот раз ему не пришлось направлять мою руку. Я провела пальцем по его иссиня-черной левой брови. Мой палец остановился там, где волосы больше не росли, на полоске гладкой затвердевшей кожи. Мне вдруг захотелось поцеловать эту полоску, попытаться убрать старую рану.