Читаем Американка полностью

Заплатить за связь можно было только в понедельник, и в лучшем случае телефон заработал бы не раньше среды или четверга. Ничего нельзя было поделать.

— А если мне станет плохо? Что мне тогда делать, а? — спросил Умберто, но без тревоги в голосе. Он был похож на учителя, отчитывающего не слишком сообразительного ученика.

— Ну, добраться до лифта-то ты в состоянии, Умберто! Спустишься к синьоре Ассунте, попросишь позвонить. Что тут сложного?

— Ага, к синьоре Ассунте, как же! Хочешь, чтобы меня удар хватил?

— Да это скорее ее удар хватит, когда она твою рожу увидит!

Мать и сын рассмеялись. Я обрадовалась, что они снова вели нежные споры. Потом внезапно Анита с раздражением отправила Умберто в постель читать Гегеля, а сама закурила сигарету.

Анита вдыхала дым и рассуждала вслух о том, что теперь Эмилио нескоро сможет до нее дозвониться, и может, оно и к лучшему. Ей нужно было время самой во всем разобраться. Эмилио из Эмилии недостатков не имел, а саму Аниту после смерти Салли ничто не привязывало к месту. Теперь она могла переехать в Рим, а здешний дом оставить Умберто. Анита торжественно поклялась, что будет вовремя оплачивать счета. Но все же что-то ее удерживало от переезда. Какое-то предчувствие вроде того, что возникло у нее перед землетрясением, когда Анита не хотела одеваться и ходила с одним накрашенным глазом.

— Что-то я запуталась, — сказала она. — А в такие моменты помогает только одно.

— Что?

— Отмыть кухню до блеска, — Анита посмотрела мне прямо в глаза. — Тебе, Фрида, это тоже пойдет на пользу.

Зажав сигарету губами, Анита наполнила ведро мыльной водой, а потом бросила в него две губки. Первым делом мы сняли с плиты чугунные решетки. Вся поверхность плиты была забрызгана жиром от мяса, которое мы жарили, чтобы я поправилась. Мне было приятно водить влажной горячей губкой по металлу и видеть, как он тут же начинает блестеть, словно зеркало. Решетки отмокали в ведре. С них сходил налипший жир, и вода становилась черной, как чернила. Потом мы сняли конфорки и оттерли самые мелкие и коварные пятнышки под ними. Но этим мы не ограничились, а открутили от плиты ручки и отодвинули шкафы, чтобы протереть и их, и плиту по бокам, сзади и внизу. Чем грязнее становилась губка, чем чернее — вода, тем большее удовлетворение я испытывала. Мы вылили воду из ведра — раз, и оно пустое! — налили новую и начали все заново. Промыли обжигающе горячей водой каждый уголок, каждую щель. Не почистили только внутри духовки — ею мы не пользовались, потому что она не работала. Анита объяснила, что только поэтому не готовит некоторые блюда, которые делала ее мама: фаршированную пасту, запеченных каракатиц, пирог с рикоттой…

— Не думай, что все знаешь про мои кулинарные таланты. Ты еще ничего толком не видела, — заявила она.

Мы почти не говорили. Мы отмывали кухню с сосредоточенностью настоящих спортсменов. Это было похоже на медитацию в движении: усердная работа рук и напряжение мышц загадочным образом решали проблемы, накопившиеся в голове. Руки смахивали паутину и пыль, отскребали все, что мешало технике работать как надо, а судьбе идти своим путем. Прочь грязь и боль, прочь жир и обиды, прочь крошки и сомнения! Мы работали в сосредоточенном молчании, как мужчины. Это был тот редкий случай, когда слова казались ничего не стоящими по сравнению с действиями, с этим актом творения. Мы разбирали старую плиту, рылись в глубинах прошлого… Одновременно у меня возникло ощущение, будто я строю нечто новое, создаю с нуля что-то, чего раньше не было — машину времени или межгалактическую ракету. Я строила ее из смутных идей, мерцающих в сознании. Я словно видела, как нечто новое материализовывалось у меня перед глазами, рождалось из пены у меня на руках. Да, у меня было отчетливое ощущение — а может, и у Аниты тоже, — что, отмывая кухню, мы создаем что-то новое. Возможно, наше будущее.

* * *