Читаем Амазонка. Дилогия (СИ) полностью

— Она поначалу и была… — тут же ответила сестра, но, бросив взгляд на мою недовольную физиономию, прикусила язык. — В общем, были у неё причины.

Были! И ещё какие. Одна из них — моя мать, наследница Селены Прекрасной, предательница, бросившая племя ради мужчины, и даже не ради короля, принца, а простого музыканта. Она ушла, поставив собственное счастье на первое место, поправ амазонские законы преданности собственному племени. Конечно, её никто не понял. О любви, как таковой, наши женщины вообще имели смутное представление. Потому и, жили вдали от мужчин. Я же прекрасно впитывала волшебные искры, тепло и нежность между обоими родителями, когда они склонялись над моей колыбелью. Пусть говорят, что маленькие дети ничего не запоминают, а я помню, совершенно чётко.

Вторая причина бабушкиного отступления от управления — я. Слабенький, чахлый и своенравный ребёнок, чахоточная внучка доблестной амазонки, а вскоре — худший подросток, отказывающийся принимать уставы, навязанные предводительницей. В общем, мы обе постарались в соревновании по подмачиванию бабулиной репутации в грязи собственных недостойных поступков. Но мать я не виню. Хоть и считаю, что любовь — болезнь, внушающая сильным слабость, а немощным иллюзию силы, и, в конечном счёте, убивающая и тех, и других. Но это если им совсем не повезёт. С другой стороны, а что я вообще могу знать об этой чуждой магии?

Сколь бы не сопротивлялся Кроха, моему желанию покинуть кострище и отправиться спать, ему пришлось меня отпустить, после того как я аргументировала своё желание удалиться вмазав ему ногой по правому колену. Руки он сразу убрал и с кривовато-печальной ухмылкой, не совсем осознанно пробубнил:

— Понял. Спокойной ночи!

Я поблагодарила его, и повернулась к Фае, краем глаза заметив, что господин советник всё это время тайком внимал нашему с подругой рассказу, стоя около своей палатки. Войка в этот момент лезла из шкуры вон, как лиса пританцовывая возле несговорчивого петушка, уговаривая его отправиться к ней в пасть, то есть в постель, эээ… в шатёр, к нему. Едва заметно Тайрелл кивнул мне и, поддавшись ласковым просьбам, скрылся за тканью шатра. Я же отправилась к самодельному походному ложе под злобное подхихикивание соплеменниц, обсуждающих мои навыки очаровывания, опробованные на вояке-верзилы. Пожелав им «чтоб языки к утру поотсыхали!», я умастилась между стволом берёзы и Фаей (на всякий случай, если горе-ухажёр, вздумает ластиться средь ночи!). Ну и так, уж на совсем всякий случай, рядом положила бабушкин меч.

Несмотря на воцарившуюся тишину, тёплую Файкину спину по соседству, и мягкий настил веток подо мной, уснуть я не смогла — сердце ныло, и противное чувство отдавалось внизу живота. Только отстегав себя по щекам, удалось уговорить сознание отключиться.

* * *

Люблю начало нового дня, потому что первые лучи солнца всегда приносят много новостей. Но в моём случае не слишком приятные.

В лицо пахнуло несвежим, дурно пахнущим спёртым воздухом, заставив меня с демоническим желанием рвать и терзать, расплющить глаза, и осесть на лежаке. Обнимая берёзку, как ни в чём не бывало, со слащавым выражением на лице, в опасной близости со мной, дрых нахал, которого по чистой случайности, какой-то слепой обозвал Крохой. Этот переросток ещё и храпел, широко раскрывая пасть, с неровными зубами. И всё это прямо перед моим носом.

Дар пакостничества рвался наружу. Вытащив у Файки из-под головы, сумку, а из неё старый грязнючий носок (бабушкино изобретение), я аккуратненько с художественным вкусом затолкала в широко раззявленную пасть сию гадость. Храпеть почему-то стали только громче. Тогда моё терпение лопнуло.

— Фая… — позвала я толкая подругу локтем в бок.

Подруга нехотя перевернулась, открыла глаза и, чуть не задушила меня, увидев Кроху за моим плечом, подготовленного, как свинка для зажарки, только с носком вместо яблока.

— Это мой носок? — даже спросонья она узрела свою вещь.

Я пожала плечами, пояснив, что просто пыталась таким образом заткнуть шум.

— Но он же теперь весь в слюне… Фу! — скривилась она. — Ты что? Ничего другого запихнуть ему в глотку не могла? — несмотря на то, что Фая перешла на повышенный тон, Кроха даже не шевельнулся. Только почесал ляжку, и вернул руки под щёку.

— Прости. Но мои носки пока чистые! — оправдывалась я.

— А я свой, этот вообще теперь отмыть не смогу! — разозлилась она, и рывком высмыкнула из пасти спящего предмет спора. После чего с благоговейным ужасом и пренебрежением двумя пальцами выбросила обслюнявленную гадость в кусты.