Дядя облизнул губы и посмотрел в упор сначала на племянницу, а затем на адвоката. Тот хранил безупречное, чуть-чуть насмешливое молчание, и Даша внезапно подумала, что напрасно дядя так уж уверен в полной лояльности «старинного и верного друга семьи». Если бы ей действительно захотелось бороться, драться, судиться, отстаивать свои интересы, то еще неизвестно, кому бы стал помогать, на чью сторону встал бы мсье Жийон. Тем более что в глазах его, неотрывно устремленных на девушку, помимо профессионального любопытства и изящного цинизма, так свойственного всем адвокатам, знатокам человеческой природы, появились за последние минуты еще и странная грусть, легкое сочувствие и даже задумчивая нежность.

— Позвольте мне расставить все точки над «I». — Вмешательство француза, похоже, было для дяди несколько неожиданным, но возразить он не мог. — Я понял, мадемуазель Смольникова, что у вас есть деловое предложение к вашему дяде, которое представляется ему весьма интересным. Я со своей стороны, если вы поручите мне заниматься этим делом, мог бы взять на себя изучение прецедентов в этой области и обеспечение правовой базы — если это, конечно, окажется возможным после тщательного изучения последних распоряжений вашей бабушки — для передачи Фонда в руки прямых наследников. Разумеется, пока это могут быть лишь предварительные консультации, но в целом…

Она внезапно подняла голову. Внимательно посмотрела на собеседников, мысленно собрала всю свою волю в кулак и наконец сформулировала для себя то, что ей сейчас было нужно: не вступать вообще ни в какие переговоры. Не просить, не объяснять, не спорить. Не унижаться. Ничему не верить. Ничего, ничему, ни с кем… Просто уйти.

— Благодарю вас, господин Жийон. — Голос Даши, впервые услышанный адвокатом, прозвучал за столиком так неожиданно, чисто и звонко, что мужчины невольно снова переглянулись. — Я не готова пока обсуждать этот, без сомнения, весьма серьезный вопрос. Но я сообщу вам, когда приму решение… Я могу попросить вашу визитную карточку?

Ей казалось, что она слышит свой голос откуда-то издалека, со стороны, и, мельком удивившись тому, как гладко и правильно она еще способна строить фразы, приняв из рук изумленного француза карточку, она быстро закончила:

— Мне хотелось бы отметить, что Сергей Петрович, к сожалению, получил не совсем точную информацию — и к тому же из вторых рук. Мне жаль, что все произошло совсем иначе, нежели хотелось мне… и бабушке Вере Николаевне.

Девушке еще хватило сил и присутствия духа добавить на прощание несколько вежливых фраз; потом она поднялась из-за стола, показывая, что встреча окончена. Посмотрев заплаканными, но очень ясными прозрачно-зеленоватыми глазами на ошарашенного, раздраженно кусающего губы дядю и улыбающегося одними кончиками губ адвоката, она быстрыми шагами вышла из бара, получила из рук угодливо-вежливого служителя шубу и спокойно направилась к дверям отеля. Но, едва лишь оказавшись вне поля зрения своих недавних собеседников, девушка начала машинально ускорять шаги и вскоре уже бежала по ярко освещенной улице — в темноту, в переулки, в круговерть мелкой московской поземки. Сердце отчаянно билось в ее груди, в глазах то вскипали, то уходили внутрь, в самую душу, злые, постыдные слезы, голова кружилась и болела, и Даше казалось, что этому бегу, этому несчастью, этой ненависти в ее жизни не будет конца и она навсегда обречена бежать по невнятной ночной пороше непонятно куда, непонятно зачем, к тем, кто не ждет и не любит ее, бежать, оставляя за спиной надежды, иллюзии и поверженные грезы.

Оказавшись дома, она, не раздеваясь — как была, в шубе, в уличной обуви, быстро прошла в комнату, резко щелкнула выключателем бра над изголовьем дивана и кинулась к бабушкиному трюмо. Обнимая его в рассеянном, неверном свете ночника, словно неуклюжего, но дорогого друга, плача и всхлипывая, как ребенок, она гладила теплую ровную поверхность зеркала, вдыхала знакомый запах старины и пыли, касалась рукой канделябров, прихотливо изогнувшихся над ее головой. Наконец, почувствовав, что силы ее иссякают, что ее не хватает уже даже на то, чтобы просто плакать, она наклонилась к прохладной мгле ближе, еще ближе, глубже — и, вздохнув, сделала полный глоток…

Глава 12

…Вода в роднике была вкусной, свежей, с отчетливым привкусом сладости и такой холодной, что у нее заломило зубы и перехватило дыхание. Еще глоток, еще один — и, утолив наконец так долго мучившую ее жажду, она принялась плескать себе в лицо полные пригоршни искрящихся капель, смеясь сама над собой и поддразнивая собственное отражение, улыбавшееся ей из почти зеркальной глади водного пространства.