— Верно! — крикнул Дима, да так громко, что зубы у него разжались, и ластик упал под ноги в снег. — Здесь особое солнце. Я обязательно его нарисую. Но мне нужны цветные карандаши. Или акварельные краски. Вот приду домой и нарисую!

— Вы так думаете? — переспросила Вера и добавила — Очень странно. Я как-то не обращала внимания.

Ребята замолчали. Каждый из них думал о чём-то своём. Женька, вспомнив Милочку Ерёмину, которая сейчас, по своему обыкновению простуженная, сидела дома, снова совершил мысленное путешествие через всю страну в Москву, в свой двор, увидел застывший на холоде старый тополь с занесёнными снегом ветвями, увидел засыпанный снегом Московский Кремль с кирпичными зубчатыми стенами, белыми церквами и дворцами, увидел словно бы с высоты весь город и над ним — солнце. Но солнце не московское, а здешнее, целинное, алтайское.

Нельзя было объяснить, почему так произошло. Это можно было лишь чувствовать. И Женька чувствовал.

ЭПИЛОГ

Прошло двадцать лет.

Вслед за коренастым молодым человеком в бараньем тулупе и пушистой меховой шапке я поднялся на второй этаж. Молодой человек отомкнул дверь небольшим ключиком и, пропуская меня вперёд, проговорил:

— Здесь вы отдохнёте, а отец скоро вернётся!

В тёплой прихожей стёкла моих очков немедленно запотели, я ничего не мог рассмотреть. Сняв пальто и протянув его гостеприимному хозяину, я достал из кармана платок и протёр наконец стёкла, в душе ругая их последними словами. Когда очки запотевают, я начинаю их ругать, совершенно забывая, что во всех прочих случаях жизни они приносят большую пользу. Однако, видимо, такова участь всех нам полезных и близких вещей (да и не только вещей!) — при малейшей оплошности мы забываем хорошие их качества и готовы осудить навсегда.

Но вот очки протёрты, помещены на своё привычное место на носу, и я имею возможность осмотреться. Вешалка, зеркало на стене, тумбочка, на нижней полке которой я замечаю сапожные щётки. В распахнутую дверь кухни вижу газовую плиту, водопроводную раковину, кухонный шкаф с посудой.

Молодой человек пригладил густые русые волосы. Щёки горят румянцем — ведь мы явились с мороза. Глаза доброжелательно улыбаются.

— Проходите, усаживайтесь!

Прохожу в комнату и усаживаюсь в кресло. На стене — ковёр, возле окна — письменный стол, заваленный книгами, листками бумаги, исписанными математическими формулами.

— К зачёту готовлюсь, — объясняет хозяин, устраиваясь на стуле перед письменным столом. — Скоро зимняя сессия. Поеду в Барнаул зачёты и экзамены сдавать. Заканчиваю Политехнический институт.

Трудно привыкнуть к мысли, что я так далеко от Москвы, среди бескрайних алтайских степей, которые ещё лишь двадцать лет назад были целинными, необитаемыми. Не было этого посёлка, не существовало ни совхоза «Молодёжный», ни сотен и сотен других целинных хозяйств Алтая, Казахстана, Оренбуржья.

Два часа назад я вышел из автобуса возле каменного здания совхозной конторы на заснеженной площади, окружённой с одной стороны высоким зданием клуба с четырьмя колоннами у входа, с другой стороны — современным стеклянным зданием магазина, с третьей стороны — таким же современным и стеклянным зданием столовой и, наконец, конторой, о которой уже упоминалось.

А до этого, глядя в широкое окно автобуса, который, урча и покачиваясь на рессорах, проплывал по территории совхоза «Молодёжный», я видел несколько первоклассных коровников, каменную баню, здание механической мастерской, а также панораму посёлка, состоящего из нескольких улиц, застроенных живописными, обветшавшими домиками и целым микрорайоном новых каменных пятиэтажных домов.

Когда автобус проезжал мимо озера, к удивлению своему, я увидел молодого энтузиаста хоккея: несмотря на жгучий мороз, он носился по расчищенному от снега ледяному пятачку с клюшкой и шайбой. Про себя я отметил: озера здесь двадцать лет назад наверняка не было, следовательно, его тоже создали руки первых целинников.

Итак, я на целине.

В конторе меня встретили очень любезно, а когда узнали, что сам я из Москвы и приехал познакомиться с кем-нибудь из первых целинников, создавших в Алтайской степи целинный совхоз «Молодёжный», молоденькая секретарша директора с красными ноготками и пушистой причёской, делавшей её похожей на болонку, воскликнула:

— Познакомьтесь с Николаем Сергеевичем Дроздовым! Он москвич и здесь с самого начала.

— Где же его найти? — поинтересовался я.

Девушка с готовностью ответила:

— Сейчас позову его сына. Он у нас инженер.

Девушка вышла из-за стола, приоткрыла одну из дверей, на которой была табличка «Главный инженер», и сказала в комнату:

— Евгений Николаевич! Здесь вами интересуется товарищ из Москвы. Проходите. — И девушка пропустила меня в кабинет.

Так я познакомился с молодым человеком, пригласившим меня к себе домой подождать, пока из второго отделения совхоза вернётся его отец, главный инженер Дроздов Николай Сергеевич.