Читаем Алмазные псы полностью

Мало-помалу склон стал более пологим, затем пол и вовсе выровнялся. Сейчас мы находились в сотнях метров от входа в пещеру, скорее всего, глубоко под заснеженной поверхностью. Было бы разумнее послать на разведку дрон, подумалось мне. Но наш капитан никогда не отличался ни здравомыслием, ни долготерпением. К тому же Тетерева вряд ли имела дроны в своем распоряжении. Вспоминая записи в бортовом журнале, короткие, обрывочные, исполненные отчаяния, я не могла отделаться от иррационального ощущения, что мы ее подведем, если не пройдем по следам этой незнакомой женщины до самого конца. Было ли ей страшно, когда она брела по этому тоннелю? Или ее больше пугала вероятность умереть в одиночестве в шаттле? Вот уж не знаю. У меня-то от страха чуть зубы не стучали.

Но мы шли дальше.

Тоннель расширился, его стены раздвинулись. Мы остановились передохнуть в этой подземной пещере, принялись разглядывать затейливые узоры жил, которые все вместе ползли вверх, к сводчатому потолку.

Тогда-то мы и увидели то, чего не должны были увидеть.

Что вы говорите? Тетерева пошла дальше?

Разумеется, пошла. У нее не было иных вариантов. Она не могла убраться с планеты, не найдя в пещере что-нибудь этакое, что позволило бы ей добраться до корабля на орбите. Вернуться к шаттлу означало обречь себя на смерть, так что она ничем, в общем-то, не рисковала.

Сомневаюсь, кстати сказать, что ей хотелось идти дальше. Оставайся у нее хоть капля здравомыслия, она наверняка чувствовала бы себя в точности так, как чувствовали мы. Ей было страшно до охренения. Рассудок требовал возвращаться, ни в коем случае не лезть глубже.

Там скверно, скверно, скверно.

Но Тетерева полезла. Храбрая, думавшая о своем сыне. Она хотела снова его увидеть. Думала о нем, а не о собственном выживании.

Говорите, мы такие же? Такие же храбрые?

Капитан, не оскорбляйте ее память. Нас вела только и исключительно жадность.

Долбаная жадность. Единственное в этой вселенной, что сильнее страха.

Но и жадности в конце концов оказалось мало.

Серебристые жилы переплетались и закруглялись, образуя внешние границы громадных фигур. Эти фигуры были гуманоидными, с руками, ногами, головами и торсами – как положено. Худые, почти скелеты, а торсы и конечности все какие-то перекрученные, словно сама порода изрядно сместилась уже после того, как эти изображения были на нее нанесены. Лица отсутствовали, если не считать двух больших глаз в полушариях с расщелиной посредине, намекавших на череп.

Причудливость этих фигур, сочетание человеческого облика с инопланетной чужеродностью поразила меня сильнее, чем я могла бы высказать в словах. Чудовища, пожалуй, тоже внушили бы страх, но все-таки не настолько глубокий, сродни первобытному ужасу, какой вселяли эти фигуры. Серебристые очертания мерцали и переливались, отчего возникала иллюзия непрестанного движения. Казалось, что уродливые, безликие фигуры корчатся в немыслимых мучениях.

Никто из нас долго не отваживался заговорить. Даже обезьяна прекратила ныть, погрузилась в угрюмое молчание. А я про себя порадовалась возможности передохнуть и восстановить силы после недавних испытаний.

– Если это не предостережение, то что же тогда? – произнесла наконец Ленка.

– Я хочу узнать, что сталось с Тетеревой, – сказала я. – Но не любой ценой. Нам не стоит идти дальше.

– Еще как стоит! – воскликнул Рашт. – Это лишь картинки!

Но голос слегка дрожал, и говорил капитан чуть громче обычного, словно нуждался в ободрении.

– Похожи на людей, на предков людей, – сказала я, прикидывая в уме, можно ли определить возраст этих изображений.