Читаем Аллегро полностью

Музыканты так увлеклись процессом непривычного гостеприимства, что замели обед раньше, чем она, Гейл — красивая и пушистая, обаятельная и привлекательная! — съела свой салат… А вроде и не торопились! Их понять можно, они же не в тарелку свою смотрели, а на гостью. Как ей у нас?!.. Вкусно, нет?! Может чего ещё надо?! Может… пусть только скажет, пусть намекнёт. Оставшееся время глядели ей в рот, слушали полковника. Заметили, вкусно вытягивая губки, борщ она съела весь, а вот второе… только поковыряла вилкой. А может и тефтели ей не понравились, кто их знает, что там в них. Хотя музыкантам, например, сегодня вообще всё понравилось. Точнее сказать, они и не заметили, что и ели-то…

Гейл ещё очень оказывается понравилось как солдаты, вставая из-за стола дружно, хором, кричали: спа-си-бо! Как ещё крыша над столовой выдержала, ни разу не упала, с опаской заметили музыканты. Удивительно! Гостья не знала, что это ей сейчас, таким вот образом, солдаты знак подают: эй, девушка, мол, мы вот они, посмотри на нас, глянь скорее сюда, а то уйдем сейчас, жалеть будешь!..

— Что это они кричат так громко, почему? — восхитительно приподняв бровки, спросила она у переводчика.

Тот, вытягивая вилкой распаренную дольку груши из своего стакана, небрежно сообщил:

— Это так у нас благодарят за обед. Всегда. Ритуал такой.

— О, хорошо это. Вежливо это. Хороший ритуал.

Закончив праздничный обед, быстро оглядев всех своим весёлым, лучистым взглядом, она легко поднялась, опережая хозяев и громко, и раздельно, как те солдаты, крикнула вдруг, в сторону раздачи, в кухню, вполне по-русски:

— Спа — си… — красиво и мелодично пропела, как показалось музыкантам…

— …бо! — вовремя подхватили, растерявшиеся в начале было музыканты. Повара-солдаты весело и с любопытством скалились на это в улыбках в своих амбразурах, кивали головами, гостеприимно кланялись, как китайские божки.

— Вэри найс! Бьютифул брэкфаст! Тенкс… солджез. Бай!.. Спасибо, господа офицеры (это она полковнику и дирижёру), спасибо господа музыканты, спасибо всем за обед! — Торопливо расшифровывал английские слова переводчик.

— Не стоит благодарности, Галочка, мелочи! — по-хозяйски, за всех ответил полковник Ульяшов, и церемонно распрощался с ней, с Гейл-Галей. — До вечера.

Ушёл.

Почему это до вечера, до какого ещё вечера? Для музыкантов это звучало как угроза. Это всем не понравилось.

На перекур не пошли. Не хотели оставлять гостью на того капитана-переводчика. Не потому, чтобы очень уж он там чего-то представлял из себя, но, к чему скрывать, ревновали музыканты уже гостью, ревновали. Да и чужой он им, капитан тот был, если уж «бемоля» от «бекара» отличить не сможет.

И тут, на тебе, мама дорогая, сюпрайз! Сюпрайз — это по-английски. По-русски неожиданная радость!

Даже два сюпрайза! Вернее, две радости!

Не успели музыканты в оркестровый класс с гостьей войти, даже к стульям своим не успели подойти, как из динамика внутренней трансляционной сети раздался монотонный заунывный голос: «Внимание, внимание! Химическая тревога. Химическая тревога!». Даже нервный сигнал тревоги для особо непонятливых в подтверждение добавили. Ревун такой. Естественно очень громкий, понятный и противный. Когда его в полку включают, мгновенно хочется или в блиндаж в три наката загаситься, или на крышу многоэтажки быстренько залезть — зажигалки вражеские сбрасывать. Подсознание так срабатывает. Память… подсказывает… Но это у гражданских, в армии не так. Именно с первыми звуками ревуна музыканты-срочники сломя головы бросились к окнам, как раз по-одному срочнику на окно, принялись торопливо затемнять их шторами светомаскировки, сверхсрочники рванули к своим стульям, уже зная, промедление наказанием чревато.

Гейл, бедняжка Гейл, не понимая, голову в плечи втянула…

В ту же секунду, как и следовало ожидать — погас свет. Весь и полностью! Наступила тёмная ночь! абсолютно! хоть глаз коли!

Тут же, как и всегда раньше, загрохотал в темноте чей-то сбитый на пол инструмент, за ним, валясь, зашелестел сочленениями пульт… Перебивая всё, оркестровый класс наполнился громким шорохом, щелчками и хлопками, характерными для кухонных резиновых перчаток, торопливо снимаемых дюжиной хозяек со всех своих рук…

Немедленно за этим последовал шумный, многоголосый придушенный выдох: «Х-ху-х!»… и слабым огоньком в темноте вспыхнул фитилёк чьей-то зажигалки. Огонёк высветил часть керосиновой лампы и кончик фитиля, коснулся его, фитиль, несмело разгораясь, зачадил. Чья-то рука водрузила на огонёк стеклянный колпак, и добавила «напряжения», увеличила площадь фитиля. Силуэты прояснились. Как изображения на фотобумаге в ванночке с проявителем.