— Досточтимый доктор и вы, благородные мэтры, вы проповедуете терпение и смирение, но ответьте, что должно делать, если к вам в дом явился незваный гость, которого вы, однако, встретили со всем радушием, как того требуют законы гостеприимства? И этот гость живет в вашем доме, есть ваш хлеб, спит на вашей постели и год, и два и более — и не намерен уходить вовсе. И вот он уже носит вашу одежду и берет ваши книги, называя их своими. Одной комнаты ему мало, и он желает себе других; ваши порядки ему не по душе, и он заводит свои, требуя, чтобы все следовали им, как будто он и есть хозяин дома. И этот незваный, нежеланный гость объявляет, наконец, что, живя с вами под одной крышей, он испытывает ужасные мучения, ибо ему невыносимо видеть вас рядом; и он согласен терпеть вас лишь в том случае, если вы ему подчинитесь и станете его слугой. Что делать, спрошу я вас, благородные мэтры? Как поступить с таким гостем?

— Твой вопрос из области права, — сказал ему ассистент, — и не относится к теме нынешнего собрания.

— А разве законы даны не Богом? Разве не наше дело толковать всякое право в духе Божьем? К тому же я ведь речь веду о всяком хозяине, а не о добром и честном фламандце, и о всяком госте, а не о наглом, жадном, хвастливом французе…

Яростный рев не дал ему закончить. На правой стороне вскочил школяр, носатый и смуглый, как цыган, и, захлебываясь от ярости, проговорил:

— И верно, что речь не о том, о чем нужно! Скажи лучше, как назвать хозяина, который зовет к себе, чтобы вместе построить дом, украсить его, обставить, как следует, а потом гонит того, кто во всем ему помогал? Назови его фламандцем — не ошибешься.

Но левая сторона отозвалась громкими криками:

— Так! Так! Прочь французов! Пусть уходят, откуда пришли!

— Жирные фламандские гусаки! Ваше дело — крякать в луже до зимы, покуда печенкой своей не украсите рождественский стол! — орали ей. И она отвечала:

— Чертовы французские петухи! Смотрите, как бы вам снова не остаться без шпор!

— Господи, покарай богохульников! — воскликнул настоятель церкви святого Петра, воздевая руки. — Святой Петр, урежь им всем языки!

— Довольно! — крикнул декан, и немолодой бакалавр ударил по столу с такой силой, что молоток разломился.

— Довольно! — подхватил фламандец, сорвав с головы шаперон. — Довольно слов! Господь наш Иисус Христос защищал дом Отца своего кулаками, а не словами! Последуем ему! За дело, братья!

Ряды взревели. Мятая бумага, чернильницы, даже книги полетели по залу. От перевернутых скамей отламывали ножки, разбивали грифельные доски, и обломки с острыми краями становились оружием. Магистры торопливо покидали лекторий, вновь ставший полем битвы, а стены дрожали от криков:

— К черту французов!

— К черту фламандцев!

И вдруг голос, гулкий, как колокол, прогремел, перекрыв весь шум в зале:

— К черту проклятых имперцев, жирующих на нашей крови!

Школяры, уже готовые вцепиться друг в друга, застыли в смущении. На одно мгновение в лектории установилась тишина, потом он опять загудел, взволнованный, растревоженный пуще прежнего.

А голос не унимался:

— К черту! К черту! Ко всем чертям! Что толку от ваших распрей? Вы бьетесь лбами, точно бараны, рвете, топчите друг друга на радость вашим врагам. Они животы надорвали, глядя на вас! Что ж, повеселите их по-иному! На Старом рынке солдат де Берга, как блох на собаке. Они дохнут от пьянства, блюют от скуки. А ну, умники, устройте им День дурака! Пусть посмеются! То-то будет потеха! К черту солдат императора!

— К черту имперцев! — подхватили школяры, французы и фламандцы.

— К черту! — повторил Ренье, стоя в самом центре поднявшейся бури и торжествующе глядя вокруг. — К черту сырой огонь, вскипятим их, как следует…

И он крикнул, потрясая кулаками:

— На Старый рынок!

— На Старый рынок! — вторили ему десятки голосов. — Устроим День дурака! Распотешим имперцев!

И при этих выкриках немцы поспешили убраться вслед за магистрами. А ревущая толпа вырвалась из лектория и устремилась на улицу.

XVIII

А в это время солдаты Яна де Берга объедались и обпивались в «Лебеде», «Брабантской бочке», «Руке святого Николая» и других трактирах.

Их хриплые голоса были слышны даже в «Ученом и бутылке», у которого внезапно хлынувший дождь застал Андреаса. Оттого философ не стал заходить внутрь, а остался под навесом у входа — считать капли, падавшие ему на рукав, и пузыри в луже у своих ног. Потом сквозь шум дождя он услышал звук торопливых шагов, и под навес вбежал Якоб ван Ауденарде.

— Помилуйте, господин философ, — сказал субдиакон, пыхтя, точно боров, — вы неуловимы. Неправильно заставлять меня гоняться за вами, между тем я занимаюсь этим со вчерашнего дня.

— Есть причина для такого рвения? — спросил Андреас.