Читаем Алхимик полностью

– М… М… – К нему стал возвращаться голос. Затем он поперхнулся и с силой закашлялся. Дыхательная трубка, понял он.

Кроу посмотрел на часы:

– Всего пару минут, доктор Баннерман. Не пытайтесь разговаривать, когда у вас в горле трубка.

Теперь он снова может чувствовать свои руки, ноги. Он пошевелил пальцами на ноге. Он в состоянии немного пошевелить головой, а теперь еще побольше… наконец он способен полностью вращать ею. И может осознать, где он находится: в пустой больничной палате. Без окон. Как здание Бендикс.

Он, делая паузы, методично проверил свое тело, сжимая и распуская мышцу за мышцей, убеждаясь, что сохранил контроль за моторными функциями. Он с облегчением убедился, что способность к движению сохранилась во всех частях тела, пусть даже в данный момент весьма ограниченная; где-то он читал, что после инсульта жизненно важно как можно быстрее начать физические упражнения.

«Матернокс». В голове ученого становилось все яснее и яснее. Это были результаты его анализов! Он начал закипать гневом.

– А теперь необходимо избавиться от вашей вентиляционной системы, – сказал доктор Зелигман, который подошел к кровати и начал тянуть ее.

У Баннермана перехватило дыхание, и, задохнувшись, он на мгновение запаниковал, решив, что не сможет больше дышать, но наконец он увидел, как на свет медленно появляется длинная эндотрахеальная трубка белого пластика. Теперь к нему вернулась способность свободно дышать, и он жадно набрал полную грудь воздуха. Горло у него пересохло и опухло.

Вентилятор в последний раз прошипел что-то, и наступило молчание.

– Как вы себя чувствуете? – спокойно спросил Кроу.

– У меня был инсульт?

– Боюсь, что да. Но очень незначительный. Вам повезло.

– Я бы не назвал это везением. Мне всего пятьдесят восемь.

– Ну, это может случиться в любом возрасте. Здесь вы попали в хорошие руки. Я не сомневаюсь, вы встречали доктора Зелигмана, директора нашей клиники.

Генетик, подняв голову, увидел, как Зелигман перекрывает какой-то клапан.

– Надеюсь, вам тут удобно? – спросил Кроу.

– Чтобы вам было так же удобно! Где я, черт возьми?

– Вы в клинике «Хаммерсмит-Бендикс».

– Сколько мне тут еще торчать?

– Это зависит от…

– От чего?

Дик Баннерман видел, как на лице Кроу появилось уклончивое выражение, скрывавшее что-то. Неужели инсульт был серьезнее, чем он ему сказал? Или он получил еще один удар?

– Доктор Баннерман, в современной медицине очень большое значение имеет отношение пациента…

– Где моя дочь? Ей рассказали?

– С ней пытаются связаться. Мы считаем, что она, скорее всего, в Америке.

Генетик все вспомнил и выругался.

– Какой сегодня день?

– Среда.

– Проклятье… в пятницу я… я должен быть в Белом доме. Я произношу речь… – Он огляделся в поисках телефона и удивился, не обнаружив ни одного.

– Они поймут, – с сочувствием сказал Кроу. – Не беспокойтесь, обо всем позаботились.

Дик Баннерман продолжал думать. О «Матерноксе». Он должен передать Монти полученную им информацию – на тот случай, если его поразит еще один удар и он сможет лишь пускать слюни. Или умрет. В идеальном случае ему стоило бы получить подтверждение, что Кроу замешан во всем этом, но предупредительно звякнул тревожный колокольчик. Он глянул на Зелигмана и решил, что ему не нравится и его внешность. Ничего не говоря, он попытался приподнять тело и сесть, но ничего не получилось, словно половина внутренних связей организма была отключена. Он заметил, что Зелигман наблюдал за его стараниями с легкой ухмылкой.

Тем временем Кроу неторопливо обошел комнату, и его взгляд по-птичьи перескакивал с одного предмета на другой. Он остановился рядом с телевизором, взял пульт дистанционного управления и с деланой небрежностью бросил:

– Вы не думали, доктор Баннерман, сколько удивительных вещей кроется в современной технике?

– Могу ответить и «да» и «нет». Как и многие мои коллеги в генетике, я опасаюсь, что в один прекрасный день какой-нибудь псих зайдет слишком далеко. И только представьте, например, какое воздействие на долгосрочную корпоративную стратегию «Бендикс Шер» окажут труды одного отдельного сумасшедшего.

Кроу подошел к «Подсолнухам» Ван Гога и постучал по картине пальцем:

– Вот она, работа отдельного сумасшедшего. Измученного гения, который умер в одиночестве и нищете. Теперь за его картины платят суммы, соизмеримые с национальным доходом некоторых стран. При жизни импрессионистов высмеивали как шарлатанов, потому что они осмеливались быть другими. А по мнению потомков, они были гениями. Они освободили живопись от уз, которые душили ее.

Дика Баннермана обеспокоило мессианское сияние в глазах Кроу, когда тот вещал, и ученый прикинул, стоит ли ему вести разговор на такую опасную тему. Он остро чувствовал, что, прикованный к больничной койке, он не может сражаться на равных.