Коннор вышел из пентаграммы, и внезапно ему стало как-то не по себе. Снаружи занимался рассвет, и в воздухе, скорее всего, еще стояла прохлада. Пройдет не менее двух часов, пока солнце окончательно раскалится. Он подумал, что ему стоит пуститься в дорогу. Именно сейчас.

Там, где полагалось ждать такси, стояла машина, и Коннора охватило мрачное предчувствие. Это был белый «мерседес», который не имел ничего общего с такси.

Когда до него оставалось добрых четверть мили, дверца со стороны водителя открылась, и оттуда показался человек в коричневом костюме, с короткими волосами и с авиационными очками на лбу. Он отвесил ему вежливый поклон. Да это же майор Ганн, узнал он его, когда подошел поближе.

Ганн открыл для него заднюю дверцу и с предельной почтительностью придержал ее.

— Я подумал, что, должно быть, тут проблема — если из такси, которое вас доставило, высадились два человека, а возвращается только один…

— И вы не знали, кем может быть этот один?

— Нет, сэр. — Ганн позволил себе намек на улыбку.

Коннор тяжело опустился на заднее сиденье. Дверца закрылась. Ганн включил двигатель, и салон заполнился прохладным воздухом из кондиционера. Коннор полулежал, наслаждаясь им, затем взял холодную бутылку минеральной воды, которую протянул ему Ганн, и не отрываясь осушил ее.

Несколько минут Ганн вел машину в молчании. Затем он тихо сказал:

— Я рад, мистер Моллой. Я очень рад.

— Да и я очень рад, — сдержанно согласился Коннор. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Рорке ошибался. Можно менять вещи и события. Если у тебя хватает решимости.

Сквозь полуприкрытые ресницы он посмотрел на лицо Ганна в зеркале. Еще предстояло проверить — может ли плохой человек стать хорошим? Или хороший — плохим?

Впереди его ждала и печаль. Придет время, когда к нему придет подлинная глубокая скорбь о матери. А потом, спустя какое-то время, он возьмет Монти на руки, отнесет ее в какой-нибудь тихий уголок, где и скажет ей, что они должны пожениться. Нет, это будет не вопрос, а утверждение.

Он покончил с бутылкой минеральной воды и взялся за другую, которую Ганн автоматически протянул ему. Он качал ее на руках, прижимал к щекам, катал по лицу, стараясь хоть немного умерить ожоги солнца.

Глаза его были воспалены от этого сияния, кожа рук едва ли не обуглилась и сильно болела. Он осмотрел свою одежду: куртка разодрана в нескольких местах, три пуговицы рубашки исчезли, а на галстуке виднелись потеки крови.

«Надо обзавестись новым костюмом», — подумал он и, как ни странно, почему-то стал размышлять, удастся ли им найти хорошего продавца.

Снова посмотрев из окна и оглянувшись на горы, он вспомнил строчку из поэмы, которую читал много лет назад. Кажется, Шелли. Да, Шелли.

Он улыбнулся.

Эпилог

Суббота, 27 июня 2002 года

— Мак, пора, мы уже уходим!

При звуке отцовского голоса Мак Моллой поднял было глаза, но потом, серьезно нахмурившись, сунул карандаш в рот, пососал его, сделав вид, что курит сигарету, и поставил несколько штрихов на своем рисунке.

Монти улыбнулась. Мак всегда вызывал у нее улыбку. В теплом спортивном костюмчике, в свитере, с копной светлых волос, падающих на лоб, мордашка и пальцы вымазаны красками, он вызывал у своей матери самые нежные чувства. Похоже, большую часть времени он проводил в своем мире, рисуя, думая и тихо наблюдая за окружающими. Порой Монти беспокоилась, что для пятилетнего ребенка он слишком много и слишком серьезно размышляет. Он забрасывал ее вопросами, как устроен мир, кто такой Бог и что такое смерть. Последняя тема особенно интересовала его.

— Мак! Шевелись, приятель, готовься, мы идем на день рождения Алекса!

Мак скорчил гримасу и продолжал рисовать. Монти посмотрела на свои часики.

— Дорогой, — тихо сказала она. — Папа ждет. Ты должен привести себя в порядок. Пойди умойся, а я помогу тебе одеться.

Мальчик пожал плечами. Мамино предложение его не заинтересовало.

— Ты не хочешь идти в гости? К Алексу, твоему другу? Он же тебе нравится.

Мак сделал вид, что оглох. Монти торопливо прополоскала кисти в терпентиновом масле в щербатой кофейной кружке, вытерла их и положила на край палитры.

Стоял прекрасный летний день. Над далекими пологими холмами, на которые она смотрела из окна своей студии, висели легкие белые облачка, воздух звенел жужжанием пчел, а где-то в отдалении блеяли овцы. Сквозь запахи терпентина и льняного масла пробивались ароматы сада, цветов и свежескошенной травы.

Ей нравился этот старый ветхий амбар, из которого Коннор сделал для нее студию. Здесь было ее святилище, здесь она находила себе укрытие. Дверь открылась, и вошел Коннор, полный возмущения.

— Мак! Шевелись! — Голос отца звучал коротко и резко — верный признак того, что у него портится настроение.

Плохое настроение бывало у Коннора не так уж часто, но могло длиться несколько дней. Характер у него был резковатый, порой он пугал Монти, но за вспышками всегда следовало несколько дней, когда Коннор был тих и погружен в мрачные раздумья.