— Говори громче, Дэниел. Я не слышу тебя, и мать не слышит тебя, а если мы не слышим тебя, то и Господь Отец наш не сможет услышать тебя.

— Дух, — чуть погромче повторил мальчик, захлебываясь слезами, которые текли у него по щекам.

— Ибо, если ты будешь подчиняться велениям своей грешной натуры, — продолжила мать, — ты умрешь, но если ради Духа Святого ты отвергнешь порочные желания твоего тела, то будешь жить, потому что те, кого ведет Дух Божий, — дети Господа нашего.

Отец вплотную наклонился над сыном, и тот мог чувствовать теплоту его дыхания, видеть щетину на подбородке.

— Ты же не хочешь совершать гнусности со своим телом, дитя мое? Заверь в этом и твою мать, и меня, и, кроме того, заверь Господа нашего.

— Н-н-не хочу, — с ужасом пробормотал мальчик.

— Ибо ты обретешь не тот дух, который делает тебя рабом своих страхов, а получишь родство отца с сыном. И это к Нему мы взываем «Аве, Отче». И Дух этот — свидетельство, что в душе все мы Дети Божьи. И ты хочешь быть одним из Божьих детей, не так ли, дитя? А не сатанинским отродьем?

— Божьим дитем, — произнес мальчик.

— Итак, если мы дети, то, значит, и наследники — Божьи наследники. Как Христос. И если мы делим с Ним страдания, то, значит, нам предписано делить и Его славу.

Родители погрузились в молчание. Дэниел в свою очередь рассматривал их лица; холодные глаза внимательно изучали его. Он чувствовал их даже во сне, но не понимал, каким образом.

— Ты хочешь, чтобы мы спасли тебя от Божьего гнева?

Глядя на отца, Дэниел робко кивнул. Он заметил, что мать вышла из комнаты.

— Ты уверен, — снова спросил отец, — что не хотел бы оказаться в обществе Сатаны? В Аду, где тебя ждет пламя вечного проклятия?

Мальчик помотал головой.

— Можем ли мы сейчас вместе вознести молитву Господу нашему, дитя мое?

Дэниел кивнул.

— Отче наш, иже еси на небеси, — начал его отец.

— Отче наш, иже еси на небеси, — повторил мальчик, и в это время в комнату вернулась мать с двумя длинными кожаными ремнями в руках. Пока они продолжали возносить молитву Господу, она туго обвязала запястье его левой руки, после чего пропустила ремень под металлическую раму кровати и надежно закрепила его. Затем то же самое совершила с его правой рукой, так что теперь он лежал ничком на спине с крепко примотанными к кроватной раме руками.

— Это для твоего же собственного блага, — мягко сказал отец, когда мать кончила возиться с ним. — Дабы спасти тебя от тебя же самого в глазах Господа. Чтобы уберечь тебя от искушения прикасаться к запретным частям тела.

— И спасти всех нас от Божьего гнева, — добавила мать своим мрачным голосом, чуждым любви. — Спасти нас от твоих грехов.

Затем они выключили свет и закрыли дверь.

7

Лондон. Октябрь 1993 года

Обеденный зал директора размещался на сорок девятом этаже здания Бендикс. Он был настолько полон света и воздуха, что Монти не могла поверить, будто где-то тут нет скрытых окон, из которых струится естественный дневной свет.

Декор был все такой же: серые и белые тона времен Регентства, как в приемной, а обстановка включала в себя традиционный овальный обеденный стол красного дерева с соответствующими стульями; на стенах же висели полотна импрессионистов, школу которых она любила больше всего. За ее отцом на стене располагался натюрморт Дега, и она была не в силах отвести от него взгляд. Оригинал Дега. Не эстамп и не копия. Она сидит за ланчем перед подлинным Дега! Она никогда не видела ничего подобного за пределами галереи.

Меню было великолепным: запеченные устрицы, стейк и салат из экзотических фруктов в сопровождении замечательных белых и красных вин.

Баннерман расцветал на глазах. Откровенно говоря, он был на редкость хорош в компании, вот и теперь, когда за вкусным обедом шел живой разговор, главным образом о генетике, он явно чувствовал себя так, словно сидит в обществе своих коллег, а не ждет собеседования, от которого может зависеть его будущее.

Рорке ел и пил с нескрываемым аппетитом; доктор Кроу, словно по контрасту, едва прикасался к своим блюдам, но ножом и вилкой он манипулировал с мастерством хирурга. Словно подчеркивая раскованную непринужденность Рорке, он сидел безмолвно и неподвижно, изучая Монти и ее отца настороженными стальными глазами, от которых ничто не могло укрыться.

Пятидесятидвухлетний Кроу обладал своеобразной внешностью. У него было узкое, лошадиное, с острыми чертами и слишком близко посаженными глазами лицо. Это придавало взгляду столь сильную энергичность, что Монти порой чувствовала смущение. «Губы у него тоже странные», — подумала она. Они были очень тонкими, кроваво-красного цвета и, выделяясь на алебастрово-бледном лице, навевали мысли о декадансе.