Читаем Алькеста полностью

Читатель нашего издания не должен забывать об этом ни на минуту. Причины "несогласия" перевода Анненского "с подлинным Еврипидом" были разные. Вопервых, те издания греческого текста, с которых делал сто лет назад свои переводы Анненский, уже не могут считаться достаточно удовлетворительными: многие места в наши дни читаются и понимаются по-иному. Во-вторых, стиль Еврипида - монументально четкий, сжатый, связный, логичный, как и у других аттических трагиков, - не всегда вязался с его представлением о Еврипиде, и он начинал украшать его собственными средствами эмоциональными эпитетами, прерывистыми интонациями, красивыми словами, порой нарочито анахроничными (герольд, девиз, вуаль и проч.). В-третьих, Анненский лишь условно передавал стиховую форму подлинника: в монологах и диалогах он переводил греческий "ямбический триметр" русским (более коротким) 5-стопным ямбом, избегал передачи маршевых анапестов (важных в трагедии), очень свободно передавал непривычный русскому читателю ритм хоровых партий, не всегда соблюдал симметрию строф и антистроф, изредка вводил рифму, которой античность не знала. От этого его перевод получался гораздо многословнее подлинника: на десять строк Еврипида у Анненского обычно приходится 12-13 строк перевода, это видно по нумерации на полях в нашем издании, соответствующей подлиннику, а не переводу. В-четвертых, наконец, он целиком от себя вписывал в текст Еврипида сценические ремарки, декораторские и режиссерские, руководствуясь только вкусами и представлениями своего времени: они должны были изображать не античную сцену, а идеальную сцену, будто бы "предносившуюся воображению поэта" (по изысканному выражению Ф. Ф. Зелинского).

Чтобы сквозь эту толщу стилистических деформаций читатель мог представить себе то, что действительно видел и слышал афинский зритель Еврипида, напомним, как выглядел греческий театр. Он располагался под открытым небом, ряды зрительских мест шли полукругом (обычно по склону холма), вмещая 20 - 30 тысяч человек. Представление происходило внизу, на круглой площадке - орхестре ("плясовое место") с алтарем посредине. В представлении участвовали хор и только три актера, так что каждому обычно приходилось играть несколько ролей (предположительное распределение ролей между тремя актерами Анненский размечает в списках действующих лиц цифрами I, II, III). Позади орхестры единственной декорацией служила стена палатки ("скены") с тремя дверями, в которой переодевались актеры; к ней вело несколько ступеней. Обычно она была расписана как фасад дворца или храма. Если актер выходил из средней двери, это значило, что он - царь или вождь, если из боковой - то лицо низшего ранга. Если актер входил на орхестру слева, это значило, что он пришел из ближних мест, если справа - то с чужой стороны. (Анненский не забывает упоминать об этом в ремарках.) Актеры играли в больших масках и в условных пышных одеждах - для царя, для служителя, для женщины, для человека в трауре и т. п.; это позволяло различать их издали, но никакая мимика в масках, конечно, была невозможна. Содержание пьесы было зрителям заранее неизвестно, поэтому начиналась трагедия монологом или диалогом, сообщавшим зрителю предысторию разыгрываемой мифологической ситуации. Эта начальная сцена называлась "пролог"; затем на орхестру вступал хор из 15 человек с "корифеем" (предводителем) во главе; вступительная песнь хора называлась "парод". Корифей иногда подавал реплики актерам, остальные хоревты только пели и плясали. Действие представляло собой чередование монологических и диалогических сцен ("эписодиев") с песнями хора ("стасимами"); Анненский называет эписодии "действие первое" и т. д., а стасимы - "первый музыкальный антракт" и т. д. Песни хора состояли из попарных "строф" и "антистроф" на один и тот же мотив и с одинаковыми движениями; изредка строфам и антистрофам предшествовал "проод", а в середине песни пелся "месод". Иногда песни пелись и актерами, особенно в "коммосах", сценах оплакивания, - соло ("монодии") или в диалоге с хором; Еврипид особенно славился такими жалобными ариями. Заключительная сцена после последней песни хора - называлась "эксод" (у Анненского - "исход"). Представить борьбу, убийство, ослепление и проч. в таком театре было невозможно - о них рассказывал вестник. Чтобы показать внутренность дворца (например, после детоубийства Геракла), на орхестру выкатывался специальный помост; Анненский в таких случаях обычно пишет: "Раскрываются двери дворца..." Чтобы представить появление бога (обычно в развязке трагедии), над палаткой выдвигался специальный балкон ("альтан", называет его Анненский по-испански). Такова была реальность афинской сцены, которую Анненский всячески старался заслонить от читателя своими лирическими ремарками.