Читаем Аляска (СИ) полностью

Мишка Ефремов легко влился в разнородный и недружный коллектив нашего класса. Находчивый и чуткий в общении, он всегда знал, что и кому сказать, а где нужно - молчал. К тому же - нисколько не задавался своей лондонской биографией и безупречным английским произношением. Девчонок он покорил длинной прической под битлов и легкой ироничной улыбкой. Ребят - тем, что щедро делился со всеми жвачкой, то есть жевательными резинками. А нужно сказать, что эти ароматные пластинки с ягодным или 'холодковым' вкусом в импортной обертке были тогда для любого школьника вожделенным приобретением. В СССР они не производились. А те из ребят, кому родители привозили жвачку из-за рубежа, не горели желанием делиться ею с товарищами. Вот почему в нашей школе можно было периодически наблюдать одну и ту же унизительную картину...

Впрочем, парой фраз здесь не отделаться. Этому стоит уделить особое внимание.

К середине 70-х годов спецшкола ? 20 завоевала прочные позиции в ряду ведущих школ страны. Для московских чиновников она стала своего рода 'витриной' советского образования. Они с большой гордостью и охотой предъявляли ее взорам зарубежных гостей столицы. Поэтому нашу школу частенько посещали иностранные делегации. Учителя встречали их с большим пиететом и не меньшим достоинством. И пеклись о том, чтобы все ученики также вели себя достойно. То есть с осознанием значимости своего статуса советских школьников - учащихся лучшего учебного заведения в СССР.

Но не тут-то было! Ученики младших и средних классов по своему малолетству и недомыслию при виде вышагивающих по коридору иностранцев забывали обо всем на свете. Ведь в любом зарубежном госте они видели щедрый источник жвачки! И это было действительно так! Иностранцы прекрасно знали о том, что наши дети жвачкой обделены и в то же время ею бредят. И при посещении школы набивали упаковками с жевательными пластинками карманы брюк и пиджаков. Делали они это вовсе не из благих побуждений. А для того, чтобы создать определенного рода картину. И она всякий раз получалась такая.

Перемена. Коридор заполнен гуляющими, играющими школьниками. Появляется группа иностранцев в сопровождении директора и учителя. Все ребята и девчонки как один замирают на месте. Тишина. Неподвижность. Секундная пауза. И - началось! Веселые и беспечные доселе школьники мгновенно превращаются в голодных дикарей с умоляющими взглядами. И - бегут к иностранцам со всех сторон! Дети взывают о помощи. Дети протягивают руки. Дети жалко и подобострастно улыбаются. И кричат:

- Cheving gum! Cheving gum! (Жвачка! Жвачка!)

Ни дать ни взять - голодающие африканцы при получении гуманитарной помощи!

Иностранцы же не теряются! Кто-то из них начинает сноровисто раздавать жвачку. А другие с бешеной скоростью щелкают затворами фотоаппаратов. Запланированная унизительная акция разворачивается! Через несколько дней в зарубежных газетах появятся шокирующие снимки. На них мальчики в странных, мышиного цвета, костюмах и девочки в монашеских коричневых платьях и траурных черных фартуках тянут руки к читателю. В их глазах - мольба. Это советские дети. Чего они просят? Хлеба? Воды?..

Снимки публиковались с самыми неожиданными комментариями. В любом случае - такими, что у наших чиновников волосы на голове вставали дыбом. А все остальные советские граждане - из тех, что могли читать зарубежную прессу, - просто заливались краской стыда.

Я теперь спрашиваю себя: неужели властям трудно было закупить лицензию и наладить в стране производство жевательной резинки? Дети есть дети! Какой с них спрос?.. Ну, если так хотят жвачки - дайте, вам же это несложно сделать! Ведь нет в употреблении этих ароматных пластинок ничего плохого! А на кону, в конце концов, - престиж страны!

Советской номенклатуре такое и в голову не приходило. Возможно, в верхах думали так же, как моя мама: 'Это развращает!' Она из всех своих бесчисленных зарубежных командировок не привезла мне ни одной пластинки сheving gum. Впрочем, к жевательным резинкам я была равнодушна.

Но вернемся к Мишке Ефремову. Итак, он накормил наших ребят жвачкой и тем снискал их расположение. Я по достоинству оценила этот простой и эффектный ход. Мишка был умный парень. Мы сразу же прониклись друг к другу симпатией. Я вспомнила, что летом мы несколько раз виделись в кафе или баре. И даже танцевали в одной компании. Вот только познакомиться не удосужились.

При первом своем появлении в классе Мишка сразу же узнал меня и заговорчески улыбнулся. Мы, мол, с тобой одной крови, и джунгли у нас общие, и на охоту, может, теперь вместе пойдем. Ну, ладно! Я положительно относилась к дружбе с собратом по крови. Без Моники мне было одиноко.

Через пару дней он подошел ко мне на перемене и приветливо сказал:

- А я знаю, что тебя Олей зовут. В кафе слышал, когда тебя подруга звала. Смуглая такая.

- Это Моника была, - так же приветливо ответила я. - Она бразильянка, у нас училась. Мы с ней дружили. Но летом она на родину вернулась.

- Бразильянка? - живо переспросил Мишка. И почему-то широко улыбнулся: - Отлично!