Нобель, однако, совсем не думал о войне: все его стремления были направлены к миру. Тем не менее, происходившие в то время изменения представлений о войне, даже если он и не осознавал их полностью, в очень многом предопределяли его взгляды и сам ход его мыслей. И его позиция недоверия к конгрессам не помешала ему по-новому посмотреть на почти постоянно находившуюся рядом с ним Берту.

ГЛАВА 11

Алюминиевая яхта

Конгресс закончился, но Нобель провёл ещё несколько дней в Цюрихе. Чтобы не отдыхать в одиночестве, он пригласил на свою яхту супругов фон Зутнер. Нужно заметить, что его яхта, которая носила имя «Миньона», данное ей, несомненно, в честь героини гетевского «Вильгельма Мейстера», представляла собой целиком построенное из алюминия судно, на борту которого могло разместиться двадцать человек. Алюминий в то время был совсем новым материалом, и вполне естественно, что Нобель проявлял к нему интерес, так как его всегда интересовало всё новое.

Во время отдыха на яхте Берта и Альфред возобновили свои беседы. Нобель, по-прежнему отстаивая противоположные взгляды, всё-таки немного смягчил их. Теперь он иначе смотрел на те способы, при помощи которых можно было установить мир. Именно тогда он принял решение совершить что-нибудь великое для этого дела. Впоследствии он так и поступит. Но пока он молчал.

Связь, соединявшая Нобеля и Берту, несмотря на всё то, что их разделяло, и несмотря на то, что она носила, в основном, эпистолярный характер, была очень тесной и по-настоящему дружеской. Берта, способная искренне восхищаться и не менее искренне сочувствовать, никогда не была равнодушной к проблемам молчаливого отшельника. Она полностью разделяла его вкусы. Она умела вдохновить своего друга даже тогда, когда он впадал в депрессию и смотрел на мир пессимистически. Чтобы не быть голословными, вспомним о том, что писала Нобелю Берта, когда тот работал над своей пьесой. А Нобелю это было более необходимо, чем кому-либо другому.

Её письма были полны оптимизма, но, к сожалению, далеко не всегда могли сломить депрессию Нобеля. А он её никогда не скрывал и всегда стремился говорить о своих чувствах искренне. Случалось, что Берта бранила его за те мрачные мысли и эгоистичные настроения, которыми в такие периоды его письма бывали буквально переполнены. «Вы неисправимы, — писала она ему однажды, — но позвольте и мне сказать несколько ободряющих слов. Прислушайтесь к ним: они исходят из уст жизнерадостной дружбы. Вы приводите мне слова Шекспира о том, что каждый, кто пересек половину жизни (а вы хорошо помните мой возраст!), начинает превращаться в камень. Очень любезное замечание! Даже если бы я обратилась к самому старому ворону, то и тогда я не услышала бы такого мрачного карканья…»

После этого путешествия на яхте Нобель вернулся в Сан-Ремо. Его дом на Ривьере был по-прежнему пуст. Две огромные веранды располагали к созерцанию Средиземного моря, а экзотика — в духе тогдашней моды на всё китайское — ввергала в мечты. Казалось, что всё без исключения располагает к миру, спокойствию и отдыху.

Но не для Нобеля, который на берегу моря установил метательную установку и проводил испытания сконструированных им же снарядов, стреляя в сторону моря, что, естественно, нарушало покой соседей…

Он также построил одноэтажную лабораторию, напичканную разными установками, генераторами электричества и прочими приборами. Жизнь в Сан-Ремо Нобель явно не считал уходом на покой. В те периоды, когда он не уединялся в своей лаборатории, он находился в отъезде. А посещал он в основном те страны, в которых работали его заводы. Кроме того, несколько раз он приезжал в Париж.

Шестидесятилетний Нобель:

одержимый изобретатель

Шестидесятилетний Нобель — это измученный человек с густой седой бородой, немного сутулый, нервный и какой-то усталый. Из-за плохого зрения он иногда носил очки. Его осунувшееся лицо свидетельствовало об изматывающих сердечных приступах и других болезнях, среди которых наиболее старой и потому почти привычной была мигрень. С ней он боролся, обматывая голову влажным полотенцем. Однако когда Нобель покидал своё жилище, он оживлялся, хотя и относился к себе по-прежнему с презрением. Он считал себя «бесполезной думающей машиной, единственной в своём роде из-за её неповоротливости».

В Сан-Ремо он намеревался продолжить свои исследования. Для этого ему было необходимо, чтобы верный ему в течение многих лет Георг Ференбах находился рядом. Увы, этот химик и давнишний компаньон, которому удавалось выносить тяжёлый характер своего начальника, отказался покинуть родину. Нобель, будучи благодарным за многолетнюю помощь, назначил ему пожизненное содержание и принялся за поиски нового помощника. Он обратился с предложением занять место Ференбаха к англичанину К. Хью Беккету и получил согласие.