К ночи на гумнах деревни с подветренной стороны пылало множество костров. От огня оплывал и оседал снег. Поспели каши, заправленные салом и сдобренные щедро стручковым красным перцем. Солдаты наелись и повеселели. Послышались песни. Уж никто не хотел оставаться в дымных избах, все выбрались на волю, к огням. Меж костров шныряли в полушубках, подметая полами снег, босые мальчишки и девчонки. Суворова звали от одного огня к другому: «Поди, сударь, и у нас погрейся!» Внезапно перед Суворовым предстал Петров, веселый, в чьих-то стоптанных валенках и хмельной: видно, в деревне сыскалось и вино.

— Вот он, наш капрал! Ура! Спляшем, друг! Знаешь «Слушай, радость!»?

— Как же не знать, знаю. В деревне рос!

— Ребята, становись кругом!

«Слушай, радость!»

Образовался широкий круг. Посредине меж двух костров оставались только Суворов и Петров.

— Девкой будешь или кавалером? — спросил Петров.

Суворов, не отвечая, приосанился и, сняв шапку, церемонно поклонился Петрову.

— «Слушай, радость, одно слово! — запел он басом. — Где ты, светик мой, живешь? Там ли, где светелка нова? Скажи, как ты, мой свет, слывешь? Как и батюшку зовут, расскажи все, не забудь. Что спешишь теперь домой? Ах, послушай! Ах, постой, постой!»

Петров по-бабьи метнул глазами на Суворова, потупился и повернулся к нему спиной.

— «Полно, полно, балагур! — ответил он тоненько притворным голоском. — Мне пора идти домой, загонять гусей и кур, чтоб не быть битой самой. Тебе смехи ведь одни, не подставишь ты спины. Поди, поди, не шути, добра ночь тебе, прости, прости!»

Суворов приложил шляпу к сердцу:

— «Ты не думай, дорогая, чтобы я с тобой шутил. Для тебя, моя милая, весь я дух мой возмутил. Что спешишь теперь домой? Ах, послушай! Ах, постой, постой!»

— Уговаривай! — поощряли Суворова из круга.

Но «девка» не сдавалась… Петров сделал уморительную старушечью рожу и, жуя конец посконной тряпки, повязанной на голове, шамкал:

— «Господин ты мой изрядной, как ты можешь говорить со мной, девкой неученой: я не знаю в свете жить. Я советую тебе выбрать равную себе. Поди, поди, не шути, добра ночь тебе, прости, прости!»

Петров низко поклонился Суворову, коснувшись пальцами земли. Суворов лихо закрутил воображаемый ус, обошел Петрова кругом вприсядку и возобновил ухаживание. Он пел:

— «Ах, свирепа, умилися, не предай меня в тоску. Не хочу слышать про ту, про притворну красоту. Что спешишь теперь домой? Ах, послушай! Ах, постой, постой!»

— Держи ее, держи! — кричали из круга одни солдаты.

— Девка, не сдавайся, беги! — советовали другие.

Петров кинулся бежать. Суворов за ним гнался. Петров хотел с разбегу пробить головой круг и вырваться на волю. Его со смехом отшвырнули. Упав навзничь, он плачущим голосом напевал, дрыгая ногами:

— «Отпусти меня, пожалуй, мне с тобой не сговорить. Мне делов еще немало: щи варить, бычка доить, масло пахтать,[40] хлебы печь, овес шастать,[41] братцев сечь… Поди, поди, не шути, добра ночь тебе, прости, прости!»

Вскочив на ноги, Петров напрасно искал спасения, с визгом бросаясь во все стороны. Его отталкивали, он валился в снег под ноги Суворову и сбивал его наземь. Наконец Суворов крепко обнял Петрова за плечи, и тот, вспыхивая, пропел последний куплет:

— «Убирайся, не шути! Поди, бешеной, прости, прости!»

Суворов равнодушно отвернулся. Петров жалобно закричал:

— Ванька!

— Здеся! — отозвалось из круга с разных мест.

— Поди сюда!

— Иду! — рявкнуло сто глоток со всех сторон.

Суворов стал в кругу подбоченясь:

— Выходи, выходи, Ванька!

Все кинулись из круга к нему, сшиблись, валясь друг на друга с криком: «Мала куча!» Поднялась веселая возня. Суворова подняли и начали подбрасывать. Он изнемог и взмолился. Еле живого от встряски, его посадили к самому огню. В костер подбросили сухих дров. Ветер утих. Высокое пламя вздымалось вверх столбами, сизый дым завивался над ними кольцами, рои искр вились в дыму. Казалось, что среди снегов у темной стены угрюмого леса чудом вырос и расцвел веселый сад невиданных деревьев с пламенно-желтыми стволами, синею курчавою листвой и багровыми пахучими цветами, а вокруг деревьев летают несметные тучи золотых пчел.

Гомон у огней улегся. К костру подошел Сидоров и, став стрелкой, почтительно спросил:

— Какие будут приказания, господин капрал?

На лице Сидорова Суворов не уловил и тени насмешки. Александр понял, что его приказания будут выполнены. Он встал и отдал распоряжение ночевать батальону тремя очередями.

Сидоров из тринадцатой роты кивком одобрил распоряжение капрала и закричал:

— Ефрейторы, ко мне!