Деревянная нога недаром её преследовала и гнала куда-то. Это призрак. Это её совесть стучала за нею. Куда-то вела… Только – куда?

В узком месте канала, где была только пешеходная панель, в наружной стене коричневато-серого собора, уже освещённого начинающимся рассветом белой ночи, показалась вделанная в стену большая икона Казанской Божией Матери. Вера знала, что за стеною висит та самая чудотворная икона, около которой она когда-то страстно молилась… В фонаре малинового стекла тихо мигала лампада.

Кругом было пусто. Крепким сном спал город.

Красный свет, как маяк, манил Веру. Она бросилась к иконе и упала на колени перед Божией Матерью. Она забилась лбом о холодные серые плиты тротуара, потом перекрестилась и затихла, устремив глаза на освещённый утренним светом образ.

Тихо, тихо стало на душе. Где-то далеко, точно не в этом свете, просыпался город. Гудел гудок на фабрике, прогремел дрожками ночной извозчик. Вера ничего не слышала. Она затихла, вся уйдя внутрь себя. И из какой-то глубокой, нутряной, детской дали прошлого, из самых тайных недр всё наплывали и наплывали давно слышанные и когда-то за няней заученные молитвенные слова. Казалось – давно и навсегда позабытые.

– Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго… за всех молиши Сына Твоего Христа Бога нашего и всем твориши спастися в державный Твой Покров прибегающим: всех нас заступи, о, Госпоже, Царице и Владычице, иже в напастех и в скорбех и в болезнех обременённых грехи многими, предстоящих и молящихся Тебе умилённою душою…

Вера земно поклонилась, откинулась назад и с тяжким вздохом повторила: «Умилённою душою».

Слёзы лились из её глаз… И вместе со слезами Вера ощущала, как наполняло её умиление. Всё то, что было – земное, – отлетало от неё, она как будто очищалась, готовясь к чему-то давно продуманному, но никогда ещё себе до конца не высказанному.

– Сокрушённым сердцем, – шептала Вера, забыв, где она и что с нею, – пред пречистым Твоим образом… Со слезами… со слезами…

И слёзы сами лились из глаз. Всхлипывания становились реже. Вера дышала легче и свободнее…

– Всепетая, от рова и глубины прегрешений возведи…

Вера содрогнулась, вспомнив, в какую пропасть, полную всякой мерзости, она попала, и, глядя с глубокой верой и мольбой на образ, вдруг почувствовала, что какая-то сила поднимает её и ведёт из этой тёмной могильной пропасти.

Всё легче и легче становилось на сердце, слёзы иссякли, глаза яснели, новая твёрдость стала во всём теле. Вера встала с колен, с глубокою благодарностью посмотрела на образ, трижды перекрестилась и повторила уже с силою и верою:

– Пречистая Богородица предваряет на помощь и избавляет от великих бед и зол!

Вера чувствовала, что она уже избавлена от бед и зол, она знает, до конца знает, что она должна делать.

Вера пошла назад вдоль канала. Деревяшка не стучала за нею. Навстречу ей над домами поднималось яркое, слепящее глаза солнце. Всё казалось чистым и омытым в пустом ещё городе. Неведомая сила несла Веру вперёд к новой, определённой и ясной цели.

XXXV

Прислуга Афиногена Ильича не посмела скрыть от старого генерала, что «барышня не ночевали дома и ещё не вернувшись».

Страшно встревоженный, генерал сейчас же послал за Порфирием. Тот приехал с Лилей. Не было и тени подозрения, что тут могло быть «романическое» приключение – слово  л ю б о в н о е  само собою исключалось. Не такая была Вера и притом же  И ш и м с к а я! Мог быть только несчастный случай. Раздавили на улице.

Порфирий помчался в канцелярию градоначальника. Исчезновение Веры Николаевны Ишимской, внучки любимого генерал-адъютанта в Бозе почившего царя-мученика, подняло на ноги всю городскую полицию. Уже к вечеру Афиногену Ильичу был доставлен подробный полицейский отчёт о городских происшествиях за то время, что Веры не было дома.

Нигде не было ни задавленных, ни случайно убитых. Благополучный был день. И пожар был только один, на Охте, и тот был скоро погашен. В городском морге не было подходящих покойников. В больницы, как казённые, так и городские и частные, не доставляли ушибленных и не являлась ни одна молодая девушка.

Только было одно показание, которое осторожным шёпотом доложил Порфирию пристав Василеостровской части: будто чин речной полиции под утро усмотрел со своего поста у Николаевского моста, что в воду бросился какой-то человек, но мужчина или женщина, того чин этот разобрать не мог. Хотя и белая была ночь, но именно потому, что белая, бестенная, трудно было далеко ясно видеть. Чин этот бросился было к лодке, но, не слыша криков о помощи и не видя никого, кто барахтался бы в воде, поленился отвязывать лодку.

Это был единственный след, и тот какой-то неверный. О нём решили не говорить Афиногену Ильичу, но Порфирий и графиня Лиля просили полицию давать им сведения, если она обнаружит тела утонувших женщин.