Читаем Александр I полностью

Оттенки настроения великого князя можно было угадать по его одежде: если он надевал белый халат, то, значит, был в отменном расположении духа к тем, кого принимал в этом облачении; если в сюртуке без эполет — ни то, ни се; при появлении на сюртуке эполет дело становилось плохо, а если он выходил в мундире или, того хуже, в парадной форме, то следовало ожидать бури с ураганом.

Во внеслужебное время Константин Павлович преображался: был добр, приветлив, обнимал и целовал каждого офицера, трепал по плечу, хлопал по боку, смеялся, шутил и острил по-французски и по-польски, даже и на собственный счет.

Образ жизни Константина Павловича был по-солдатски прост. Он вставал летом в четыре, зимой в шесть; постелью ему служил жесткий матрац с кожаной подушкой. Адъютанты обедали у него; никаких роскошеств за столом не было. Как-то он рассердился на адъютантов и перестал приглашать их к столу. В числе их был поляк, великолепный рассказчик, которого Константин Павлович любил слушать. Встретив его через несколько дней, великий князь спросил: «Что скажешь новенького?» — «Новостей много, ваше высочество, — отвечал офицер, — да рассказывать теперь некогда, расскажу за обедом». Константин Павлович понял намек, рассмеялся и вновь стал приглашать адъютантов за свой стол.

Поляки надеялись, что своевольный нрав великого князя смирит красавица-полька Жанетта Грудзинская, его любовница (супруга Константина Павловича еще в 1801 году уехала от него заграницу) и ожидали от этой связи больших благ для Польши. Жанетта знала об этих надеждах и говорила подругам: «Я постараюсь сделать его высочество настолько счастливым, чтобы это отозвалось и на поляках».

Александр приехал в Варшаву 18 сентября и пробыл там две недели. Все это время он ходил в польском мундире и был неразлучен с братом. Парады и разводы не прекращались. Константин Павлович был счастлив, и всем рассказывал, что его польскими войсками «государь не только что был доволен, но был даже удивлен».

Из Варшавы через Гродно и Ковно царь проследовал в Ригу. Здесь смотры уже сопровождались строгостями. Александр отставил от должности нескольких батальонных командиров за то, что «шаг слаб, неверен, многие люди ноги совсем не держат», «штаб-офицеры своих мест не знают» и «большая часть батальонных адъютантов не умеют [ни] сидеть верхом, ни шпаги держать».

За обедом он высказал свое удовлетворение от безопасности российских границ: «Этим счастливым положением границ наших обязаны мы Промыслу Божию, и Он поставил Россию в такое состояние, что она более ничего желать не может. Посему она имеет беспристрастный голос в делах Европы».

13 октября царь возвратился в Царское Село. Потекла тихая придворная жизнь. Дни проходили однообразно. Александр вставал в восьмом часу; постелью ему служил сафьянный тюфяк, расстеленный прямо на полу, подушкой — жесткий кожаный валик, набитый сеном. Одевался с помощью одного лакея[113]. В половине девятого он заканчивал свой туалет и приглашал Волконского (до этого часа никто не имел доступа к государю). После Волконского, который докладывал по военной части, приходил Аракчеев с докладом о состоянии дел вообще в империи; это занимало часа полтора. Следующие полчаса занимали дипломаты — Нессельроде и Каподистрия. Затем шел генерал-губернатор Петербурга Вязмитинов с рапортом о состоянии караулов. Наконец, приглашались генерал-адъютанты, но им Александр задавал уже ничего не значащие вопросы, например, о погоде и т. д. С 11 до 12 царь присутствовал на разводе. Позавтракав в первом часу, при любой погоде ехал на прогулку или шел гулять пешком. К трем часам возвращался к обеденному столу. Вечером иногда принимал министров, приехавших из Петербурга, но большей частью их доклады попадали на стол царю через Аракчеева.

Александр признавался, что Царское Село ему больше по душе, нежели столица: «Бог даровал мне это место для моего успокоения и наслаждения Его богатыми милостями и дарами природы. Здесь я удален от шума столицы, и здесь я успеваю сделать в один день столько, сколько мне не удастся сделать в городе за всю неделю».