Вскоре Авенир умирает. Сотворив отцу «чудно погребение», сын на сороковой день «созва старейшины вся и люди градские», раздает свое богатство и просит избрать нового царя, ибо отныне его единственное желание:

Новоизбранного царя Арахия народ принять не хочет; Иасаф обещает остаться, а сам в последнюю ночь своего царствования пишет «епистолию» к народу, «како жити християном правостию премногою», и на утро, «всех утаивая, из полаты изыде».

Плач и рыдание раздаются в царстве; ужас безначалия поражает всех. Пятидесятилетний Иасаф возвращается и, окончательно утвердив Арахия на царстве, окончательно же уходит в пустыню, спасать душу.

<p>Старчества честные зерцалы</p>

ГОД 1825.

Ноябрь. 27.

С.-Петербург.

Во время молебна о здравии Государя императора Александра Павловича в церкви Зимнего дворца получено сообщение о смерти.

Николай Павлович приносит присягу на верность императору Константину.

Ноябрь. 30.

Новгород.

Скоропостижно выздоравливает граф Аракчеев, о чем незамедлительно извещен новый государь Константин Павлович:

В 1836-м (год исполнения пророчества Юнга-Штиллинга о Тысячелетнем Царстве на земле!) в окрестностях уральского города Красноуфимска Пермской губернии был задержан беспаспортный старик – высокого роста, седобородый, голубоглазый. Старик ехал верхом; остановившись у кузницы подковать лошадь, на расспросы кузнеца отвечал уклончиво, чем ввел того в подозрение. Кузнец вызвал наряд; старика взяли, били. На допросе он назвался Феодором Козьмичом, фамилию не указал, паспорта не предъявил, куда направляется, не выдал.

Если б знали сибирские следователи, в завязке какого сюжета участвуют!

В марте 1837-го Феодор Козьмич был отправлен в Боготольскую волость, где его приписали к деревне Зерцалы, но определили на поселение в Краснореченский казенный винокуренный завод. Здешний смотритель «отнесся к нему очень внимательно; не отягчая старца работою, он доставлял ему все необходимое»[349].

После пяти лет «винокуренной» жизни старик переведен был в Белоярскую станицу и поселился в избе, что выстроил для него казак Семен Николаевич Сидоров. Сибирь была тогда краем глухим, но прислушивающимся: при появлении свежего человека станица обращалась в огромное коллективное ухо; к новопоселенцу гуськом стекались посетители. Поводы были внешние (соль, спички), цель была одна – наговориться всласть. Тем более что Феодор Козьмич был явно из образованных, умел лечить, иногда наставлял советом – и никому ни при каких обстоятельствах не сообщал, кто он и откуда. А спрашивали многие: ибо, хотя старец Феодор Козьмич и не был монашествующим, стало быть, имени своего не менял, но мало кто сомневался, что настоящее свое прозвание он скрывает.

Откуда он родом?

«Я родился в древах. Если бы эти древа на меня посмотрели, то без ветру вершинами бы покачали»[350]. Какому ангелу молиться о нем?

«Это только Бог знает».

Как имена благочестивых родителей?

«Святая церковь за них молится»[351].

Сибиряки терялись в догадках; тайна имени хранилась строго. Даже рискуя быть заподозренным в сектантстве или ереси, Феодор Козьмич крайне редко и по возможности скрытно приступал к исповеди и причастию – ибо на исповеди приходилось и называть свое настоящее имя, и открывать свое прошлое, вводя исповедника в страшный соблазн разглашения тайны. Впоследствии его духовник отец Петр Попов, ставший епископом Томским, а также отец Николай Сосунов и томские иеромонахи – Рафаил и Герман подтвердили, что духовно окормляли покойного и знают, кто он, однако никогда и никому не разгласят. При жизни же Феодора Козьмича об этом окормлении почти никто не ведал, и многие полагали, что к таинствам покаяния и причастия странный старик во всю свою сибирскую жизнь так и не приступал[352].