Как королева заставила себя заключить союз с тем, кого, по сути, должна обвинять в гибели своих сыновей? Вот что было для меня загадкой, вот что вызывало у меня особое отвращение. И как могла эта девица весело танцевать с придворными своего дяди-короля, если именно он был и убийцей ее братьев, и ее тюремщиком, из-за которого она лучшие годы детства и юности провела в заточении? Нет, это было попросту недоступно моему пониманию! Что же касается королевы, то она всегда отличалась тщеславием и стремилась лишь к собственному спокойствию и удовольствиям. Для меня не было ничего удивительного в том, что ее вполне устроила перспектива поселиться в хорошеньком поместье, а также — несомненно! — возможность отличной пенсии и приятного, обеспеченного существования. Вряд ли она вообще была способна оплакивать своих сыновей, раз приняла свободу из рук их убийцы.

Поместье Хейтсбери, еще бы! Я прекрасно знала этот дом. Там ей, разумеется, будет в высшей степени удобно; мало того, она будет окружена роскошью, и, не сомневаюсь, хозяин поместья, Джон Несфилд, позволит ей заказывать все, что ей заблагорассудится. Мужчины всегда были готовы из кожи вон лезть, лишь бы угодить этой Елизавете Вудвилл. Стоило им увидеть ее хорошенькое личико, и они сразу резко глупели. Вот и на этот раз, даже подняв мятеж, во время которого полегло немало хороших людей, а я вообще потеряла все на свете, она, судя по всему, выйдет сухой из воды.

Впрочем, ее дочь, наверное, в тысячу раз хуже, раз приняла свободу на таких условиях, а теперь еще и блистает при дворе, шьет себе красивые наряды и служит фрейлиной у какой-то узурпаторши, отнявшей трон у ее матери, королевы Елизаветы! У меня просто слов не было, чтобы выразить охватившее меня возмущение; я даже молиться не могла; я попросту лишилась дара речи, видя подобное проявление лжи и тщеславия. Да уж, и эта Йоркская королева, и эта Йоркская принцесса показали, на что способны. Теперь я могла лишь придумывать для них наказание за то, что они покинули убежище, а сама я по-прежнему находилась под арестом и чувствовала себя поверженной в прах. Разве это честно после всего того, что нам довелось пережить вместе? Разве честно, что бывшей королеве Йорков в очередной раз удалось избегнуть смертельной опасности, избавиться от заточения и преспокойно поселиться в чудесном доме, в самом сердце Англии, воспитывать своих дочерей в надежде, что вскоре они удачно выйдут замуж за кого-то, выбранного ей самой из числа друзей и соседей-аристократов? Разве честно, что принцесса Йоркская после такого унижения стала фавориткой двора, обожаемой племянницей своего дяди и любимицей всего народа, а я окончательно сброшена со счетов? Господь не может действительно хотеть этого! Он не может позволить этим женщинам жить спокойно и счастливо, тогда как мой сын находится в ссылке! Нет, я не верю, что такова Его воля! Бог должен возжелать справедливости, должен возжелать для них справедливого наказания. Или даже их полного падения. Пусть же Он захочет, чтобы эта ветвь сгорела дотла! Пусть почует запах дыма от того костра, на котором они будут принесены в жертву. И пусть Господь знает: я стану послушным инструментом в Его руках, воплощением Его воли, если Он решит вложить оружие в мою руку.

АПРЕЛЬ 1484 ГОДА

Муж навестил меня, когда король совершал весеннюю поездку в Ноттингем, где вскоре планировал организовать штаб, готовясь к вторжению моего сына, которое, насколько было известно королю, вполне могло начаться если не в этом году, так в следующем или еще через год. Томас Стэнли каждый день охотился в моих лесах и с такой алчностью относился к добыче, словно и эта дичь, и сами леса принадлежали ему, а потом я припомнила, что так и есть, теперь все здесь принадлежит ему. Вечером он с аппетитом ел за обедом и наслаждался редкими винами, заложенными в погреб для меня и моего сына еще Генри Стаффордом. Впрочем, и эти вина тоже теперь принадлежали ему. Слава богу, сама я, в отличие от многих женщин, не питала особой приверженности к мирским удовольствиям, иначе не смогла бы скрыть своего презрения и даже отвращения, созерцая этот бесконечный парад бутылок на обеденном столе. Но Пресвятая Дева Мария уберегла меня от подобных мыслей; я думала лишь об успехе сына и о том, как исполнить волю Господа.

— Так Ричард действительно знает о планах Генри? — спросила я как-то вечером у мужа, пока он не успел до краев налиться вином, которым его снабжали мои погреба.