Читаем Алая карта полностью

Она принимает несколько таблеток снотворного, решив во что бы то ни стало поспать сегодня ночью. Засыпает, но слышит сквозь дрему, как сторож делает обход территории, когти его волкодава чиркают по гравию аллеи. На рассвете ее будят крики стрижей. Она открывает глаза. На часах пять. Удалось провести почти нормальную ночь, взяв верх над бессонницей. В восемь часов она отправится к Глории, и та придет в ярость от того, что кто-то — пусть даже родная сестра — видит ее ненакрашенной. Жюли не волнуют чувства Глории: прежде чем звонить в Канны, она должна с ней переговорить. Жюли зовет Клариссу, чтобы та помогла ей надеть парик и слегка припудрить морщины на лице. Почему, ну почему Небо одарило Глорию всем — красотой, удачливостью, любовью, — а ей не досталось ничего?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос?

— О чем вы? — удивляется Кларисса.

— Ни о чем. Глория позавтракала?

— Да. Съела круассан. И гренок с маслом. Кажется, она плохо спала. По-моему, все дело в пирожных. Слишком много сахара. Ваша трость, мадемуазель.

Жюли пересекает просторный холл и тихо стучит условным стуком в дверь тон-ателье.

— Входи! — Голос Глории остался по-молодому звучным.

Жюли открывает обитую войлоком дверь и слышит утреннюю пластинку. Глория всегда устраивает себе музыкальную «побудку», а иногда, чтобы потешить самолюбие, выбирает отрывок в исполнении Амуаяля или Луазеля и выискивает недостатки в их игре. Случается, она критикует даже Иегуди Менухина, утверждая, что в быстрых пассажах он позволяет себе «съедать» ноты. Чаще всего она слушает собственные записи. Граммофон стоит на низком столике, справа от кровати. Слева, в колыбели, покоится скрипка Страдивари, которую Глория то и дело ласкает кончиками пальцев. Жюли делает шаг вперед и открывает рот, но Глория не дает ей задать вопрос.

— Слушай…

Жюли замирает. Она узнала Прелюд из «Потопа». Ей не нравится Сен-Санс, его музыка слишком плоская — как рисованный мультфильм. Нет ничего глупее «Умирающего лебедя». А «Потоп» в стиле Сесила Б. Де Миля вообще был сочинен с единственной целью — позволить солисту брать все более высокие ноты в том месте на струнах, где невозможно извлечь резкий и чистый звук. Глория никогда не понимала, что исполнитель должен следовать замыслу композитора. Ее томное вибрато, наполняющее отрывок сладострастием, невыносимо приторно. Жюли хочется крикнуть: «Довольно! Я ее ненавижу…» Пластинка закончилась. Глория слушала с закрытыми глазами, предаваясь воспоминаниям. Минуту спустя она посылает раздраженный взгляд сестре.

— Что тебе?

— Я собираюсь в город. Решила узнать, нет ли у тебя поручений.

— И тебе нужны деньги. Снова. Мне кажется, я даю более чем достаточно. Что ты с ними делаешь?

Жюли подмывает ответить: «Отбираю их у тебя!»

Никаких трат у нее нет, но как же приятно тянуть деньги из Глории, которая к старости стала жуткой скупердяйкой!

— Сколько?

— Сколько не жалко.

Жюли никогда не называет точных сумм. Ей нравится смотреть, как хмурится Глория, тщась догадаться, на что может тратить деньги ее сестра. Уж конечно, не на одежду. Не на книги. И не на драгоценности. Глория никогда не узнает, что с того ужасного дня в окрестностях Флоренции Жюли преследует единственную цель — быть вечным укором, давя сестре на психику.

— Двадцати тысяч будет достаточно?

Обе сестры по-прежнему считают в старых франках. Жюли изображает покорное разочарование, и Глория говорит:

— Возьми сама, в комоде.