Сидя на роскошнейшем ковре за маленьким столиками, купцы угощали тощего, вредного на вид кади[72], ради ублажения которого и был затеян весь пир. Фатима считалась гвоздем программы.

В углу трудились музыканты. Бухал барабан, ныла флейта и звенели струны лютнеобразных инструментов.

Фатима лично установила Жаккетту перед удобной щелочкой, откуда хорошо было видно весь зал, и отправилась переодеваться в праздничный костюм.

* * *

… Наконец пришло время небесным гуриям спустится на землю и посетить пир.

Под звуки музыки на середину зала выплыла покрытая тонким, изукрашенным золоченой тесьмой покрывалом, необъятная госпожа Фатима.

Зрители приветствовали ее выход криками восторга.

Фатима затянула воющую песню на одной ноте, сбросила с себя покрывало и осталась только в узкой, собранной складками, безрукавке и огненно–красных шальварах.

Обнаженный живот вываливался из складок ткани, как тесто из квашни. Он нависал над чеканным золотым поясом, украшенным самоцветами; груди и бедра поражали необъятностью.

Круглое, как блин, лицо было ярко накрашено. Расшитая драгоценными камнями маленькая бархатная шапочка кокетливо сидела макушке.

Черные косы альмеи были густо надушены жасмином и украшены золотыми подвесками.

Над столиком пронесся дружный стон восхищения. Некоторые гости даже вскочили на ноги.

Продолжая выть, Фатима принялась медленно раскачивать свой таз, словно тяжелый колокол

Живот, подобный чреву беременной бегемотицы, плескался туда–сюда, гороподобные груди повторяли его движения.

Фатима подчиняла обширное тело ритму музыки и заставляла каждую складочку танцевать свой танец. Вся она ходила ходуном.

Среди мужчин началось оживление, граничащее с экстазом. К ногам бесподобной полетели мешочки с динарами, украшения и жемчужины.

Остальные искусники, забавлявшие гостей весь вечер, зеленели от зависти, но понимали, что таких высот им не достичь.

Почтенные гости, судя по всему, чувствовали себя так, словно уже прошли лезвие аль–Сираха, хватанули струй аль–Кавсара[73] и, сидя у подножия корней дерева Туба, наслаждаются главным достоинством рая – общением с черноокими гуриями.

В душах не очень почтенных звенели отчаянные, отточенные, как дамасский клинок, рубаи Хайяма:

Лунным светом у ночи разорван подол…

Ставь кувшин поскорей, виночерпий, на стол!

Когда мы удалимся из дольнего мира,

Так же будет луна озарять этот дол.

К черту пост и молитву, мечеть и муллу!

Воздадим полной чашей Аллаху хвалу!

Наша плоть в бесконечных своих превращеньях

То в кувшин превращается, то в пиалу.[74]

Слышал я, что в раю, мол, сады и луга,

Реки меда, кисельные, мол, берега.

Дай мне чашу вина! Не люблю обещаний.

Мне наличность презренная дорога.

Веселись! Невеселые сходят с ума.

Светит вечными звездами вечная тьма.

Как привыкнуть к тому, что из мыслящей плоти

Кирпичи изготовят и сложат дома?

Лучше пить и веселых красавиц ласкать,

Чем в постах и мотивах спасенья искать.

Если месту в аду для влюбленных и пьяниц,

То кого же прикажете в рай допускать?

О, мой шах, без певцов и пиров и без чаши вина

Для меня нетерпима цветущая в розах весна.

Лучше рая, бессмертья и гурий, и влаги Кавсара

Сад, и чаша вина, и красавицы песнь, и струна.[75]

ГЛАВА VII

Когда Фатима, Жаккетта и Масрур отправились домой, ночь была в полном разгаре.

Лунным светом, действительно, был разорван у ночи подол. Хотя в глубоких лабиринтах улиц темнота таилась беспрепятственно.

Но над темным ущельем улицы, ограниченной высокими стенами с редкими, наглухо закрытыми воротами, неприметными калитками и спрятанными за резными узорчатыми фонарями–ставнями окнами, сияло лунно–звездное небо.

Фатима, весьма довольная успехом, сама несла мешочек с подарками. Вспоминая вечер, она колыхала на ходу бедрами и тихо напевала себе под нос.

Жаккетта, изредка зевая, плелась за ней. Пользуясь тем, что в берегах улицы ночь темна, она с удовольствием откинула с лица покрывало.

Им оставалось пройти еще пару перекрестков.

Внезапно на безлюдной улице от стены отделилась смутно различимая фигура и метнула что–то в их сторону.

Реакция у Фатимы оказалась молниеносной.

Она схватила Жаккетту за плечо и резко дернула на землю. И свалилась сама рядом, словно мешок с зерном, сброшенный с седла.

Тяжелый камень врезался в стену как раз над ними и, срикошетив, упал рядом с головой Жаккетты.

Нападавший учел их падение и швырнул еще один, целясь ниже. И пустился наутек к ближнему перекрестку. Камень только летел в воздухе, а беглец уже мчался вдоль стены.

Но тут в действие вступил Масрур. Скинув на землю мешок с нарядом госпожи, он выдернул из ножен свой тяжелый, кривой нож.

Масрур делал им все – от свежевания барашка до чистки яблок. Жаккетте лезвие ножа больше всего напоминало выстиранный, висящий на веревке носок[76] – такое же вытянутое, изогнутое, с утолщением в ближней к острию части. Заточен он был по внутренней стороне и идеально сбалансирован.

Масрур метнул свое оружие вслед убегающему. Нож, вращаясь в полете, как падающее семечко ясеня, настиг убегающего. Все произошло очень быстро и тихо.