Читаем Акушер-ха! полностью

- Ну? — нервно вопрошает Лёха. — Сколько-сколько?

- С таким не берут в космонавты, — сомнительно отвечает Алёна, — с таким скорее в кардиологию в койку  укладывают и диагноз «злокачественная гипертония» ставят.

Я сам! — Алёша вырвал у неё инструмент и повторил процедуру.

- Ну, чего? — спрашиваю. И мне становится ужасно весело, потому что у Алёшки четыре брови и все очень лохматые. И он ими шевелит.

Срочно зови Сергея Алексеевича с чемоданом и анестезисткой, звони в операционную, пусть срочно разворачиваются. Когда последний раз ела и что?! — Вот, думаю, как Лёха о дежурной смене зааботится интересуется, когда и что акушерка ела. И ещё думаю — а мысли такие почему-то яркие, толстые, медленные, - Серёга-то нам зачем? В шахматы втроём не играют. И вдруг Лёха мне — херак! — по щеке.

- Эй, — говорю, — не время для утех! Беременная я!

- Ела когда?!

Понимаю, это я его интересую всё-таки.

- Утром, по-моему… Что-то мне сложно как-то вспомнить. По-моему, у меня деменция[42]. Или прогестероновое слабоумие.

- Клизма? — спрашивает его Алёна на бегу.

- Какая, в п…ду, клизма! Быстрее!!! — орёт Лёха.

И так мне обидно стало за вот это вот жлобство и хамство, что я ему так с укором:

- Вот, Лёш, шесть лет ты в институте учился. Потом ещё хрен знает сколько лет во всяких суб-, спецклин- и прочих турах. Руку десять лет набивал на «униженных и оскорбленных» женщинах в бывших французских колониях, освобождённых социализмом, — и до сих пор не знаешь, что клизма — она в другое отверстие вставляется!

- Шуточки всё шутишь. Одной ногой на… операционном столе, а всё ёрничаешь, — как-то уже спокойнее говорит мне Лёха и по руке гладит. А я глядь — уже на каталке лежу и Серёжка мне в вену что-то тычет.

- Серж, я надеюсь, это шприц, а не то, что ты обычно хочешь в меня воткнуть? — иронично осведомляюсь я.

Анестезистка на него ревниво глянула и ещё одной ампуле так — хрясь! — башку свернула.

- Таньк, мы тебя сейчас быстро прооперируем, а партию дня через два доиграем, ладушки? — Лёха мне так типа спокойно, а сам нервный, как кот в марте.

- Слушай, а вот если со святым Петром пошутить резко так, мол, ах, какой у вас длинный и толстый посох! - место под кущами покомфортнее обеспечено?

- У него же ключи! — удивлённо так Лёха.

- Ну, посох же у него был. Он шёл-шёл и воткнул его в мать сыру землю. А она Ватикан понесла.

- Нет, ты неисправима, — резюмирует Лёха, а я уже почему-то на столе лежу. Заговорили-таки зубы своей теологической дискуссией.

Санитарки бегают, биксы хлопают, металлические стуки раздаются, ручки-ножки мне бинтиком примотали, простынками обложили, и вокруг все так дискретнее и дискретнее. В ушах — горячо. Где-то за туманом матерится Лёха. Что-то меня спрашивают, а мне уже всё по посох. Помню, только сказала Серёже: «Если на брюшине на самостоятельное дыхание переведёшь — тебе пи…» И тут кто-то свет выключил.

Снится мне сон — я в какой-то рыбацкой хижине делаю кесарево женщине. Она похожа на тряпичную куклу. Крови нет совсем. Я шью её какой-то первобытно-общинной костяной иглой и чуть ли не пенькой. И каждый раз, когда я делаю вкол, мне больно в низу живота и меня крючит в судороге. Но я понимаю, что не могу оставить её вот так. Не зашив. Я осознаю тряпичность всего происходящего, но почему-то должна это завершить. Как будто от этого зависит моя жизнь. Да какая там — моя. Судьба Вселенной!

Вкол — судорога. Выкол — судорога. Вкол — судорога. Выкол — судорога.

Пенька продёргивается с треском. И так двенадцать на два. Двадцать четыре приступа острой нестерпимой боли. «Сука, перевёл на самостоятельное дыхание. Щадящий наркоз, бля. Я ж без декомпрессии желудка». И после этой мысли на уровне ощущения меня выбрасывает в реальность — я кашляю и задыхаюсь. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. У меня рвотные спазмы. Малейшее шевеление вызывает боль во всём теле. Я себя чувствую американским лётчиком во вьетнамском плену (из чего-то свежепрочитанного на дежурстве).

А Серёжка мне нежно так:

- Тебе трубочка не мешает?

Ну, думаю, ты, сука, её вынь — я тебе расскажу. Как же я тебе скажу, идиот, если я говорить не могу. У меня же, блин, трубка во рту. А вообще-то я хочу курить, как только дышать смогу. Он что-то начинает делать с трубочкой. Мне почему-то перестаёт быть больно. Совсем. Мне становится… Нет, не хорошо. Мне становится интересно. Я слышу Серёгин ор «нестабильная гемодинамика[43]», Лёхин вой «лаборантку сюда срочно!» и «звоните на станцию», слово «подключичка[44]», названия сильнодействующих препаратов из анестезиологического «чемодана», и снова выключают свет.