Читаем Актеры советского кино полностью

«Лет пятнадцать или чуть больше тому назад я ехал поездом из Минска, со съемок. В том же вагоне СВ оказался Саша Абдулов вместе с другими актерами — они возвращались с гастролей его антрепризы. Вечером следующего дня нам предстояло быть на вручении премии „Ника“. Хлебосольный Александр Гаврилович, который в тот раз успел выиграть в казино и набить полные карманы белорусскими деньгами, объявил, мол, пожелаем себе удачи и вообще мы хорошо едем. Заказал в ресторане поезда еды и напитков и позвал всех в свое купе.

В самый разгар дверь открылась, и заглянула проводница. „У нас вечеринка“, — объяснил Саша. „А курить, — ответила девушка, — не положено“. — „Послушай, законы созданы для тех, кто не может их обойти, как сказал Золя“, — не собирался сдаваться Абдулов. И вывалил на стол кучу белорусских денег. Проводница немедленно согласилась и с ним, и с Золя.

Постепенно компания рассасывалась, остались в купе мы с Сашей. Выпили немного, в меру, это важно для понимания дальнейшего. Сидели, разговаривали за жизнь. Вдруг резко откатилась дверь — на пороге стояла другая проводница, которая приняла смену. „Что вы себе позволяете?!“ — и поехала, и пошла… Разговаривать так с Александром Гавриловичем, когда он пребывал в эйфории, не рекомендовалось. Проводница получила ответ в той же интонации и приблизительно теми же словами, захлопнула дверь и унеслась.

В Смоленске, когда поезд стоял, опять резко отъехала в сторону дверь. Нашим взорам предстала милиция с ОМОНом. „Подъем!“ Из-за спин крепких ребят в форме выглянул начальник поезда, человек в летах, и закричал: „Ваши билеты аннулированы! За курение в купе! Покиньте поезд!“ Мы уперлись, и моментально началось применение силы. В результате мне, когда вытаскивали из купе, разорвали туфель, а Сашу дернули так, что ударили головой и разбили ему бровь.

На смоленском вокзале нас отвели в отделение милиции и посадили за решетку. Тут же появился какой-то милиционер с огромной видеокамерой и принялся нас снимать. Рядом с ним бегала жена: „Коля, не надо! Пожалуйста!..“ Он посылал ее матом. „Уйди! Когда я еще увижу тут Абдулова с Гармашом?!“ Мы молчали. Дядька с камерой убежал, минут двадцать никого больше не было. „Подождем утра, — сказал Саша, — у меня есть один приятель, я позвоню ему“. Наконец явилась новая смена. Увидев нас в „обезьяннике“, безумно удивились, выпустили и начали сочувствовать. Тут Саша набрал номер своего знакомого, все ему рассказал. Раздался звонок у дежурного, тот выслушал, стоя по стойке „смирно“, и вокруг нас вообще начали плясать.

Но Александр Гаврилович пошел на принцип: „Забрали по закону? По закону и выпускайте“. — „Тогда надо к судье…“ — растерялся милицейский чин. „Хорошо. Только сначала зафиксируем побои. Видите, что у Гармаша? Сергей Леонидович, у вас болит нога?“ — „Очень!“ — бодро отвечал я. „У Сергея Леонидовича — нога, у меня — лицо. — Саша показал на свою рассеченную бровь. — Поедемте в травмпункт“. В травмпункте нас осмотрели, все записали, и мы отправились в суд. К вечеру мы должны были примчаться в зал, где встречали „Нику“, а еще торчали в Смоленске. „Ничего, — подбадривал меня Саша, — успеем, на машине допрем“.

Приехали к судье. Тот расплылся в улыбке: „Здравствуйте!“ И спросил милиционеров, которые нас привезли: „Где те, кто их арестовывал?“ — „Сменились“. — „А как мне разбираться в деле?! Немедленно сюда их!“ Прибыли, судья спросил их, поступали жалобы от пассажиров или нет. Никаких внятных объяснений не прозвучало. „А теперь предоставим слово обвиняемой стороне“. Тут Александр Гаврилович, как его Рамкопф в фильме „Тот самый Мюнхгаузен“, возгласил: „Ваша честь!“ Судья поперхнулся: подобное обращение тогда не было распространено. „Ваша честь!“ — повторил Саша и рассказал, как было дело. Нас заверили, что виновных накажут, и попросили все записать на бумаге. Писали мы и понимали, что не приедем ни на какое разбирательство.

Вышли из здания суда. Во дворе стояло несколько черных машин, возле них — плотные пацаны в малиновых пиджаках и с золотыми цепями на шеях: узнали, что московские артисты попали в отделение милиции. „Чем можем помочь?“ — спросили они. Нам нужно было в Москву, но я понимал, что не успею заехать домой и переодеться, к тому же меня на следующий день ждали съемки в Минске. Но, главное, пропало настроение. „Сань, — говорю, — я не поеду, чувствую, что и ‘Нику’ не получу“. Обнялись, Абдулов сел в машину одного из „братков“ и уехал, а я — в Минск.

Вечером, когда я уже лег спать, позвонила дочь: „Папа, ты получил ‘Нику’. И ‘жигули’ в придачу!“ Но та история в Смоленске запомнилась ярче».