Читаем Акселерандо полностью

Поднявшись по лестнице на самый верх, Садек подходит к двери из окованного железом старого дерева. Она не вписывается в интерьер — этакая культурная и архитектурная аномалия. Дверная ручка — петля черного металла, и Садек смотрит на нее так, будто это голова гадюки, изготовившейся укусить. Тем не менее, он протягивает руку, поворачивает рукоятку и шагает за порог дворца прямиком из фантазий.

Ничего из этого не существует — напоминает он себе. Это ничуть не реальнее, чем проделки джинна из Тысячи и Одной Ночи. И все-таки то, что ждет его за дверью, не может оставить равнодушным. Он улыбается — сардонической улыбкой ироничного самоотрицания, закаленного досадой.

Похитители Садека украли его душу и поместили ее — его? — в очень необычную темницу. В ней рядом стоят храм и башня, поднимающаяся до самого рая. И то, что находится в башне — классическая литания средневековым вожделениям, просто-таки сущность, выделенная из литературы пятнадцати столетий. Дворы с рядами колонн, прохладные бассейны, выложенные богатой мозаикой, комнаты и залы, набитые всеми вообразимыми предметами роскоши из пассивной материи, бессчетные пиршественные столы, терзающие его аппетит, и дюжины прекрасных неженщин, жаждущих утолить любое его желание. Садек — человек, и желаний у него — тоже дюжины, но он не осмеливается позволить себе поддаться искушению. Я не мертв, думает он. Следовательно, я не мог оказаться в раю. А значит, это — ложный рай, призванный сбить меня с пути. Вполне возможно. Если, конечно, я не мертв, ведь Аллах, мир имени его, считает что человек мертв, если его душа отделена от тела. Но означает ли это, что выгрузка — грех? Если да, то это место не может быть Раем, поскольку я — грешник. Но как же, однако, наивна вся эта сцена!

Садек всегда был склонен к философским изысканиям, и его представления о жизни после смерти более рассудительны, чем у многих, а привлеченные идеи — не менее спорны в рамках ислама, чем идеи Тейяра де Шардена — по отношению к католической церкви христианства в 20 веке. И если и есть в его представлениях об эсхатологии признак ложности рая — так это именно семьдесят две прекрасных гурии, готовых исполнить любые его желания. А если рай ложен, это значит, что на самом деле он не мертв…

Вся проблема реальности, поставленной под вопрос, настолько беспокоит его, что Садек снова принимается за то, что он делает каждую ночь. Он проходит мимо бесценных произведений искусства, ускоряя шаг, проносится сквозь дворы и коридоры мимо альковов, где возлежат, раздвинув ноги, почти обнаженные супермодели, поднимается по лестницам, и наконец попадает в маленькую необставленную комнату с единственным высоким окном в одной из стен. Там он медитирует, сидя на полу со скрещенными ногами — не в молитве, но в более сосредоточенном процессе логического рассуждения. Каждую ложную ночь (невозможно узнать, как на самом деле течет время за пределами этого раздела кармана киберпространства) Садек, схватившись с декартовым демоном в одиночестве собственного сознания, сидит здесь и размышляет. И каждую ночь здесь он задает себе один и тот же вопрос: Могу ли я определить, является ли это место истинным адом? И если не является, то как я смогу уйти отсюда?

* * *

Дух сообщает Амбер, что она была мертва почти ровно треть миллиона лет. В течение этого времени она была многократно воплощена из архива и снова умирала, но у нее нет памяти об этом. Она — копия центрального потока, а все остальные ветви завершили свое существование в одиночестве и изоляции.

Смерть и воскрешение не слишком тревожат Амбер — ни сами по себе, ни как угодно еще, ведь она родилась в пост-Моравекскую эпоху, в которую к таким вещам все привычны. Но в том, что поведал дух, есть множество очевидных пробелов, и это совершенно неудовлетворительно. Как будто ей долго и увлеченно рассказывали, как ее напоили и привезли сюда, но умудрились никак не упомянуть — автомобилем ли, поездом или самолетом.