Читаем Акимуды полностью

Отсебятина – это и есть свободное письмо от себя, пиши, сколько влезет, рассказывай, повествуй. Но если тебе знаком не понаслышке старый приемник с зеленым глазком, то отсебятина, выдуманный тобою текст, утром тебе самому покажется гадостью, самообманом или, как говорили в XIX веке, пошлостью.

Радиоприемник – одна из метафор. Гоголь называл свои ненаписанные произведения «небесными гостями». Есть много случаев, когда приемник сначала работал, а затем умолкал навсегда, «небесные гости» не спускались, и тогда писатель подделывал свой собственный стиль в надежде: и так сойдет.

Писатель может слышать свой радиоприемник независимо от общественных обстоятельств. Ни коммунизм, ни рынок – ничто не поможет и ничто не помешает. Писатель есть – или его нет.

В нашей литературе всегда было немало «небесных гостей». Мы были сильно избалованы золотом и серебром литературных веков. И в советские времена некоторые писатели слышали свои репродукторы – настоящие писатели.

Произведения из репродуктора имеют особенность: они делают текст автономным. Независимым ни от сюжета, ни от характера персонажей, ни от мастерства. Мастер пишет отсебятину. Писатель – не мастер. Он создает текст, который, прежде всего, независим от него самого, от его моральных качеств, наконец, даже от его ума, – текст, который больше автора, интереснее и смелее и философичнее его. Такие тексты живут своей жизнью и ведут писателя за собой. Андрей Платонов выглядел, даже в среде не слишком аристократических советских писателей в новых шубах как водопроводчик, как серая мышь, но у него был мощный репродуктор.

Этот независимый, автономный текст у нас сегодня встречается реже и реже. На дворе эра отсебятины. Не надо ее обижать. Не каждый – Гоголь или Платонов. В русской, как и в любой другой, литературе всегда была отсебятина, порой злободневная, занимательная, тематически забавная. Читатель далеко не всегда отличает настоящую литературу от отсебятины. Он увлекается отражением современности, умелым отображением действительности. Такая литература доступнее, очевиднее ему.

И такая литература к нам пришла. Она отмахнулась от концептуальных условностей и сказала:

– Я – честная! Я – искренняя! – Более того, она сказала: – Я – своя.

Она не могла заметить, потому что она – из другого теста, что это – отступление, отказ от гамбурского счета. Она стала получать премии и очень гордиться ими. Она разлилась по разным направлениям. Она аукнулась в развеселых стихах Козлова-Радищева на политические темы, она отразилась в книгах о «замечательных людях», которым приписала свои мысли, она превратила прозу в модную беллетристику, и все закричали: «Как здорово! Как интересно! Давай еще!»

Отсебятина – продукт самовыражения. Продукт тех, кто умеет рассказывать байки, пишет бойким стилем, над которым серьезно и тщательно работает, кто время от времени высказывает свои потаенные мысли как плохо прожеванное откровение.

Наконец, появилась книга, которая стала формулой поколения. Их десять, но кажется, что писал один и тот же человек, одно до завтрака, другое после обеда, путешествуя от сюжета к сюжету, натыкаясь на жестокость века, на Чечню и дедовщину, на мнительных самоубийц, женские подолы и тоскливое вытье соплеменников. Всем надоела «чернуха» постмодерна, но они принесли свою собственную, свежую, крепко пахнущую «чернуху» искренних, но не слишком образованных рассказчиков, которые в предисловии своего составителя, Козлова-Радищева, гордятся, что не видят разницы между патриотами и демократами, советским и антисоветским. Да, не видят, потому что это – слепые люди, нашли, чем гордиться! Их – десять, хотя имя им – легион, имена их известны, не стоит перечислять.

В этой книге мне больше всего понравилась обложка, и даже не обложка, а увеличенный фрагмент десятирублевой купюры, которой мы пользуемся каждый день, не замечая, что изображено. А ведь помимо известной ГРЭС здесь в правом углу выросла кудрявая береза с отломившимся нижним сучком, а рядом с ней встала стройная елочка – новогоднее изделие, но без игрушек. Неизвестный мастер отдал свою душу любви к родине, нас призвал к нежности, и через купюру в нас входит благодать, а мы, теребя в руке деньги, даже не подозреваем, откуда мы этот любовный заряд получаем.

Десятка – деньги медные, и тексты, собранные под ней, вполне соответствуют ее номиналу. Откуда такая скромность? Даже если иметь в виду, что десятка равна числу наших модных, вполне еще молодых писателей, собравших свою прозу в книге, то лучше бы они оценили себя в долларах или в фунтах – то же не бог весть что, но для них, обладателей разных премий, так было бы престижнее. Тем не менее в группе участников победила любовь к березам.