Читаем Акимуды полностью

Внутри неопределенной по форме вещицы мне виделись ряды строк, скорее машинописных, имеющих приятное отношение к рукописи, нежели отпечатанных типографским способом, хотя я мог и ошибиться, не потому, однако, что сон отнял у меня очки, словно желая с легкой иронией подчеркнуть мою природную моложавость, а потому что он хотел, чтобы я буквы видел неясно. От раскрытой, для краткости назову, папки исходил голубоватый свет, он струился вверх, завораживал.

Я сразу понял, так было заложено во сне, что передо мной идеальный текст.

Не золотая мечта герменевтика, в конце концов справившегося с порочным кругом и оставшегося как без тайны, так и без работы, не обращение к испытанным образцам, с обязательной международной ссылкой на Данте, который при этом становится почтовой маркой с носом, не призыв к магическому словоблудию, плетению словес, как лаптей, усидчивому мастерству, самоиронии и авангарду, и даже не напоминание, кстати, вполне уместное, о запущенном призвании, растраченном на вымышленную фальшь жизни, нет, это было чистое, ни с чем не сравнимое блаженство.

Я не утонул. Я даже не захлебнулся, не закашлялся. Мирно очнувшись в ванне, я продолжал испытывать блаженство. Но параллельно блаженству вновь возникала мысль о носатом Данте, его комедии, которая напомнила мне большой прозрачный кедр, где каждая шишка на широких ветвях была как героем комедии, так и историей героя, и радость уязвленного самолюбия, почти задушевное злорадство по отношению к кедру, который посадил не ты, приблизились ко мне, но прошли мимо. Плавно от комедии я передвинулся к текстам Нового Завета, которые местами действительно находились почти за гранью человеческого таланта; наивный мальчик, Иисус Христос, хотя и там переплетались случайные и вечные моменты. И верно, думал я, несовместимое со вкусом соединение необходимо для идеального текста. Иначе он сохнет. И красота есть баланс между добром и злом, есть равновесие сил, не допускающее победу одного над другим. Если добро объединяется с красотой, зло умаляется, и разрушается человеческая природа, но если зло берет красоту в союзницы, добро выглядит отталкивающе дидактично, и эти качели, которые раскачивает красота, – основа мира. Но я уже отвлекся на мысль, что сам голубоватый свет, исходящий от идеального текста, словно заимствован из мультфильма, как будто нельзя предусмотреть что-то более непреложное, окончательно убедительное, не связанное с диснеевской мультяшкой. Или та изымает из существования простые истины, с которыми спорят умные головы? Форма из детского реквизита была неубедительной до момента, пока я не подумал, что у меня нет альтернативы этому свечению, что сказки состоят из груды алмазов и синих гор, а также рано умерших мамочек, шитья, мачех с зеркальцем, отправляющих падчериц на верную смерть в дремучий лес, и принц-счастьенос, когда всем стало уже не до смеха, является в слишком далеком конце. Мир доступнее описанию, нежели я о нем напридумывал, в этой простоте и заключены его дьявольская сложность, прорехи смыслов и рулетка катастроф, в его игрушечности заложена подлинная жестокость, ведь ее не ждешь в таких декорациях, и потому убивает она наповал и при этом ржет над тобой, одурманенная трупным запашком, что, впрочем, отчасти доказало искусство, не брезгующее приемами пересмешничества. И вот тогда, когда моя мысль, прокрутившись, опять, уже в бодрствующем составе слов, вернулась к заветной папке, я оценил мое видение как предложение не мудрить понапрасну, не отвлекаться на сбор бисера, а довериться и, если тебе в ванном сне показали голубоватое свечение идеального текста, а не вселенскую жопотень, то отключи рассудок, оставь сравнение с кухонной горелкой и, на минуту перестав судиться с мирскими волнениями, прислушайся к утраченной детскости мира и, незаметно для самого себя, дай ей воспроизвестись.

Давно я не был в Кремле и совсем отбился от современности. Но приехали в Москву акимудские друзья, легкие на подъем, и я не придумал ничего лучшего, как показать им Кремль.

Мы чинно позавтракали у меня дома и отправились в Кремль на такси. Это было правильное решение, потому что к Кремлю невозможно припарковаться. Кремль устроен таким образом, что чем ближе приближаешься к нему, тем дальше он тебя отталкивает. Издали он напоминает веселую детскую игрушку, в которую хочется поиграть, но на самом деле игрушка находится за витриной, и, когда протягиваешь к ней руку, ты чувствуешь холод стекла.