Читаем Акимуды полностью

Мертво-живой народ ликовал. На улицах было замечено много пьяных. Ночью горели дорогие машины. Посыпались духовные запреты. Они нарастали. Ввели церковную цензуру. Закрыли художественные галереи. Запретили компьютерные игры. Карали за иронию и самоиронию. Соборность превратилась в новое колхозное движение. Катя отказалась выходить на улицу. Мусульмане были объявлены братьями, но было понятно, что они – младшие братья.

Россия превратилась в монастырский устав. Стали отчетливо видны враги государства и новой цивилизации. Границы были закрыты с начала войны. Деваться было некуда. Всех некрещеных признали неблагонадежными. Уже стали появляться первые концлагеря. Их возглавил Геннадий Ершов. Акимуд торжествовал. Энергетика России заработала! Бурно стали строить скоростную дорогу Москва – Петербург. Главный просил Акимуда помочь с новым оружием глобального уничтожения врагов. Акимуд уже подумывал о том, чтобы отправить какую-то часть мертвецов обратно в могилы. Но русские люди так побратски примирились с мертвяками, что это могло быть понято превратно.

Акимуд сделал ровно то, что я предлагал ему не делать, вернувшись из Тегерана. Он закинул Россию за Тегеран. Он потерял ко мне интерес. Не отвечал на мои звонки. Мои помощники, живой и мертвый, перестали со мной разговаривать. Стелла смотрела на меня печальными глазами утопленницы и больше не предлагала мне некроуслуг. Мое ведомство вот-вот должно было закрыться за ненужностью. По телевизору выступали только священнослужители и именитые мертвецы. Запретили рекламу. Запретили поп-музыку. Запретили мои книги. Я понял: конец.

Ника не принимал меня целый месяц, а потом сам вызвал к себе. На улице я прочитал растяжку: «Лучше вступить в брак, нежели разжигаться!»

Ника сказал:

– Неприятная новость. Я мог бы передать тебе через своих сотрудников, но мы же с тобой друзья. Я не вижу смысла в нашем дальнейшем сотрудничестве.

– Ника! – воскликнул я. – Даже Сталин заставлял писателей быть Гоголями и Щедринами. В каждом обществе должна быть иллюзия оппозиции. Предоставь мне…

– Никаких иллюзий, – сказал Ника. – Иллюзии кончились. Будут иллюзии – страна кончится. Народ нас поддержит. Ты крещеный?

– Нет.

– Так беги бегом в церковь, пока не поздно!

– И ты думаешь, мне поверят?

– Уже не важно. – Он помолчал. – Хочешь совет? Вставь себе новые глаза. Смотри на все глазами православной цивилизации.

– Да ну? Так просто?

– Мы – утки, – пожал он плечами.

Тем временем развернулся Геннадий Ершов. Сажать стали густо. Сажали журналистов, ученых, гомосексуалистов, актеров, просто ебливых людей. Сажали проституток, блядей, католиков. Тем временем стали расстреливать. Геннадий Ершов стал всесильным карателем. Своей хилой подписью с завитком он подписывал шикарные расстрельные списки. Маленького роста, с лисьей улыбочкой, он запретил печатать свои портреты в газетах. Ему нравилось играть в нелегала. Расстреливали взяточников, коррупционеров, бандитов, просто богатых людей. Расстреливали в лесах и подвалах в центре Москвы. Снова появились фанатики расстрельных дел, расстрельщики без выходных, вновь появились соньки-золотыетуфельки, раздавливающие мошонки, но больше всего напугали всех тем, что сбрасывали людей с самолетов в арктические моря. Народ был доволен сильной властью.

Посадили Костю Лядова. За что?

– Ника, – сказал я, – ты ведь не затем приехал в Россию, чтобы возвращаться к старым маскам богов. Да, эта страна при ближайшем рассмотрении – вязкий материал, но зачем ему поддаваться?

– Пусть сначала пройдут через соборность! Здесь вам никогда не давали пройти до конца. Всегда одергивали. Лет через триста это все рухнет. А пока встанет крепко.

– А как же новая религия?

– Ее можно будет поискать в другом месте, – скривился Ника. – Мест хватает… А я слышал, вы с Катей рассуждали об отъезде. Так зачем откладывать?

– Ника, я хочу жить здесь.

– Ну и живи, – тускло сказал Ника.

…На следующий день во дворе нашего дома собралась кучка бородатых людей. Человек двадцать – двадцать пять.

– Барин! – позвал меня мой преданный мертвец, Серафим Михайлович. – Это за вами. Спрячьтесь в подвал!

Я вышел на крыльцо.

– Ну что, православные? – спросил я. – Здорово! Зачем пожаловали?

– По твою душу, нехристь! И по душу блядищи твоей…

– Ну-ну, полегче, небось не у себя дома! – прикрикнул я на бородатых.

Они несколько испугались.

Позже, уже под вечер, ко мне пришел чин с гладкой, прилизанной собачьей головой. Таких, как он, в народе прозвали пожирателями мертвых.

– Вам велено, – тихо, по-чекистски, сказал пожиратель, – покинуть дом и вселиться в свою бывшую квартиру.

– Вот так всегда, – с наигрышем сказал я. – У нас как ни переворот, так переселение тел.

Вместо ответа чин протянул мне ключи:

– Не волнуйтесь. Квартира зачищена. Нет там никого!

Когда он ушел, робко появилась Стелла.

– Возьми напоследок мое мертвое тело, – сказала она.

Мы спустились в пустой подвал.

– Где ты будешь работать?

– Не знаю, – ответила Стелла, отводя глаза.

Она разделась, и я с грустью смотрел на ее вечно трупные пятна плоти.

– Что, не нравлюсь?